Владычица Авалона - Мэрион Зиммер Брэдли Страница 101

– Саксы, которых Вортигерн поселил на севере, сдерживают натиск Расписного народа; он перебросил вотадинов в Деметию, а корновиев – в Думнонию, чтобы могучие племена стали нашим заслоном от ирландцев; а вождь англов Хенгест и его люди охраняют Саксонский берег. Когда в стране царит мир, мы, конечно, можем себе позволить ссориться друг с другом, да только несправедливо оно получается, если наградой Вортигерну за все его успехи станет гражданская война.

– Саксов слишком много, – возразил Приск. – Вортигерн отдал Хенгесту и его людям весь Кантий, даже не испросив дозволения у тамошнего короля. Пока Совет поддерживал Вортигерна, его признавал и я, но наш законный император – Амброзий Аврелиан, как и его отец до него. Я сражался под его знаменами под Гволлопом. Если бы кто-то из них двоих одержал полную и окончательную победу, у нас была бы хоть какая-то определенность – а так, похоже, бедную Британию ждет участь того младенца, которого царь Соломон предлагал убить и поделить поровну между двумя матерями в угоду их гордыне.

Талиесин покачал головой.

– Да, но мне помнится, что угроза короля заставила спорщиц одуматься; может, образумятся и наши вожди.

Хозяин дома вздохнул.

– Друг мой, тут угрозами не обойдешься – нужно чудо, никак не меньше. – Он было нахмурился, затем поднялся и улыбнулся жене и двум дочкам. – Больно мрачный это разговор для такого холодного вечера. Что ж, Талиесин, я тебя накормил-напоил, а теперь не порадуешь ли нас песней?

Путники провели на вилле два дня, и Вивиане очень не хотелось уезжать. Но друиды обучали своих жрецов распознавать погоду, и Талиесин сказал, что если они не выедут прямо сейчас, то на Авалон до первых снегов не доберутся. Малышка Присцилла, прощаясь с гостьей, повисла у нее на шее и твердила, что никогда ее не забудет. Вивиана, растроганная простодушной искренностью девочки, гадала про себя, а найдет ли она на Авалоне подругу, которая пришлась бы ей настолько по сердцу.

В тот день они ехали, почти не останавливаясь, и на следующий день тоже: поспать удалось от силы пару часов в придорожной пастушеской хижине. По дороге Вивиана все больше помалкивала, вот разве что время от времени ругалась себе под нос на упрямого пони. На ночь они остановились в таверне в Акве Сулис. Вивиане запомнились великолепные здания, постепенно приходящие в упадок, и ветер, пропитанный запахом серных паров. Но осматривать достопримечательности было некогда; на следующее утро они уже трусили по дороге на Линдинис.

– А мы к ночи до Авалона доберемся? – крикнула Вивиана в спину барду. Бард обернулся; дорога уводила вверх, в Мендипские холмы, и продвигались путники медленно.

– Верхом на добром коне всенепременно добрались бы, – нахмурился Талиесин. – Но эти ленивые скоты плетутся нога за ногу, и всадник им не указ. Ну да мы попытаемся.

Ближе к вечеру Талиесин почувствовал на руке словно бы чье-то влажное прикосновение и поднял глаза: небо затянули сплошные облака, и в воздухе замелькали первые снежинки. Как ни странно, с началом снегопада словно бы стало теплее, но бард знал, что это иллюзия. Девочка не жаловалась, но, вскоре после того, как они пересекли дорогу, проложенную к свинцовым рудникам, стало темнеть, и бард свернул на тропу, уводящую к группке строений в окружении деревьев.

– Летом здесь делают черепицу, – пояснил Талиесин, – но в это время года в мастерских пусто. Никто возражать не станет, если мы тут переночуем; лишь бы запас дров пополнили. Мне уже доводилось пережидать здесь ночь.

В заброшенной мастерской царила промозглая сырость, от которой не спасало даже тепло очага. Вивиана, дрожа, жалась к огню; бард поставил кипятиться воду для овсянки.

– Спасибо тебе, – поблагодарила девочка, когда каша сварилась. – Я в это путешествие не просилась, но я благодарю тебя за заботу обо мне. Даже мой отец – ну то есть мой приемный отец, – не сумел бы сделать для меня больше.

Талиесин быстро вскинул на нее глаза – и принялся накладывать себе овсянку. Смуглая кожа девочки приобрела от холода желтовато-землистый оттенок, но в ее темных глаза вспыхивали отблески пламени.

– Ты мой отец? – вдруг спросила Вивиана.

В первое мгновение потрясенный Талиесин словно окаменел. В голове вихрем проносились мысли: по правде сказать, за время долгого пути он и сам не раз и не два задавался этим вопросом. На празднестве, на котором была зачата Вивиана, он впервые пришел к кострам Белтайна как мужчина: он только что прошел посвящение и принес жреческие обеты. Ана была на пять лет его старше и уже родила двух дочерей, однако ж красота Богини венчала ее как короной.

Бард помнил, как целовал ее; помнил привкус хмельного меда на ее губах. Все они пили мед той ночью, и сближались, и расходились в упоении танца. Время от времени какая-нибудь пара, соприкоснувшись, уже не размыкала рук: жрец и жрица, прильнув друг к другу, уходили в тень, дабы предаться танцу, древнее которого нет. Он помнил, как какая-то женщина вскрикивала в его объятиях; помнил, как излил свое семя и душу. Но в тот, первый раз, в исступлении восторга, он не запомнил ни ее лица, ни ее имени.

Девочка терпеливо ждала; конечно, она заслуживала ответа.

– Об этом меня не спрашивай. – Бард изобразил улыбку. – Приписывать себе отцовство ребенка, рожденного Владычицей, – кощунство. Даже звероподобные саксы, и те это понимают. В твоих жилах течет королевская кровь Авалона, и ничего больше ни я, ни кто-либо другой тебе не скажут.

– Ты клялся служить Правде, – нахмурилась она. – Вот мне правду и открой!

– Любой мужчина был бы горд назваться твоим отцом, Вивиана. Ты так стойко переносила тяготы этого путешествия. Когда ты сама придешь к кострам Белтайна, ты, вероятно, поймешь, почему я не в силах тебе ответить. Вот тебе правда как есть, дитя мое, – такое возможно, но я и сам доподлинно не знаю.

Вивиана подняла голову, поймала и удержала его взгляд – и при всей своей бардовской выучке Талиесин не смог отвести глаз.

– Если один отец от меня отторгнут, я должна найти другого, а тебя я бы назвала отцом охотнее, чем кого угодно другого.

Талиесин неотрывно глядел на девочку, что, нахохлившись, как маленькая бурая пташка, угнездилась у огня, и впервые в жизни с тех пор, как стал бардом, не находил слов. В мыслях царил хаос. «Пожалуй, Ана еще пожалеет, что отправила меня на Мону. Эта дочка – ни разу