Эльфийский апокалипсис - Екатерина Насута Страница 92

– Чтобы уничтожить город?

– Не совсем. Ты никогда не задумывался, зачем некромантам драконы?

– Как-то, Софьюшка, не доводилось ранее… У меня, можно сказать, интересы в несколько иных плоскостях лежали. Хотя, если честно, это грозно… Ну и авиация.

– Грозно, это да… – Она мягко улыбнулась. – И с небес можно мертвым пламенем поливать. Но основная его задача – перераспределять силу. Смотри. Мертвецы, конечно, неуязвимы, остановить их сложно. Но и управлять ими маетно: генералов не поставишь, а каждому команду дать… Развитые умертвия эту проблему отчасти решат, но сами они инициативностью не отличаются, не говоря уже о способности понимать происходящее и как-то реагировать. А дракон проблему решает. С одной стороны, он может поглощать энергию жизни, передавая ее некроманту, с другой – с помощью дракона некромант перераспределяет силы. Ну и управляет армией мертвецов.

– Экий он… полезный.

– Беда в том, что создать его довольно сложно. Мне они сами помогают. А вот Свириденко, подозреваю, пришлось подавлять волю силой. И насколько его хватит, не знаю. Он уже умирает.

– А надежды, что с его смертью дракон просто развалится, так понимаю, нет?

– Боюсь, скорее он избавится от воли некроманта. Яшенька, дракон уже сам по себе довольно самостоятелен. А того переполняют гнев, обида и боль. И ненависть. И сложно сказать, против кого они повернутся. Поэтому мне нужно догнать его…

Софья погладила чудовище по морде – плоть, уже стабилизировавшаяся, покрылась белесой коростой чешуи. Оно и вправду было жутким. Но вместе с тем там, глубоко внутри создания тьмы, Софья ощущала горечь и печаль.

Имена. Она запомнила все имена.

– Значит, ты собираешься лететь?

– Собираюсь. Так надо. Дракон… Он пусть и грозен, но тот ушел раньше. Да и как знать, чего этот Свириденко еще умеет.

Софья очень боялась, что Яков начнет отговаривать. А он кивнул и хмыкнул:

– Двоих поднимет? Я с тобой.

– Яшенька!

– Софьюшка, – отозвался он в тон. – Ты же замужняя женщина! Неприлично взрослой замужней женщине одной на войну ходить…

Глава 41

О любви, вечности и подвигах во имя мира

«Вот не понимаю, как можно было сидеть внутри троянского коня и не захихикать?»

Мысли об истории и сущности бытия некого Н., школьника

Не было ни врат, ни запоров. Ни стены, которую следовало бы проломить силой, ни загадок коварных. Ни стражей, если не считать таковыми оживших эльфов. Бер очень надеялся, что Ванька договорится.

С ним ведь посол.

Пусть помятый жизнью, но ведь всамделишний! Древний и мудрый. И должен знать, чего там можно другим древним и мудрым пообещать, чтоб они воевать не стали.

На всякий случай Бер закрыл спину щитом и встал сразу за Таськой.

И шли они… коридор вдруг закончился лестницей, причем винтовой. И если сперва это был обыкновенный гранит, то скоро он сменился хрусталем, тем самым, из которого сделана купель.

И это… Это что?

Ведагор молчит. Сосредоточен. Таська тоже с вопросами не мешается. Да и самому хотелось бы что-то сказать, но язык будто прилип. И сила… с каждым шагом в ушах будто стучит что-то: бах-бух. Бух-бах.

Лестница ниже и ниже. И свет, сотворенный Ведагором, преломляется в хрустале, и уже кажется, что слева и справа не камень, но живые огненные реки текут, того и гляди выплеснутся прямо под ноги.

Бах-бух.

Звуков нет, а стучит в ушах. Стучит.

И тьма… Бер точно не мог сказать, когда та появилась. Может, когда свет потускнел, а огненные реки окрасились багрянцем? Главное, чем ниже, тем тяжелей.

– Может, – перехватил руку Таськи, – ты поднимешься?..

Там, наверху, эльфы, и, если следом не бегут и звуков сражения не слыхать, значит, договорились. С эльфами всяко безопаснее, чем с этой предвечной тьмой, которая то ли в коробке, то ли уже вокруг. А во взгляде Таськи растерянность, будто не здесь была, не сейчас. Но она тотчас поджимает губы и головой качает.

– Нет. Вдвоем.

Пальцы Таськи сплетаются с его, и хочется думать, что это плетение не разорвать, не разрушить. Смешно. И думать можно что угодно, но…

Тьма расступается. И вот уже заслоняет огонь, и сама загорается зыбким зеленоватым светом. Но и лестница заканчивается.

– Я пришел, – голос Ведагора порождает звонкое эхо: «Шел-шел-шел…»

А потом, отзываясь на силу, один за другим вспыхивают белесые шары. Такие, как там, наверху…

В курган Беру как-то разрешили спуститься. Точнее, в раскоп. Но там было иначе все. Совсем иначе. Здесь же…

Заглядывал сюда хоть кто-то? Сотни лет и… никого. Историческое, мать вашу, открытие. Событие. Или как его назвать еще? А в душе ни предвкушения, ни понимания величия. Только страх да желание удержать брата за руку, сказать, что не надо туда лезть. Что как-нибудь иначе придумается.

А он уже идет. И Бер за ним.

Внутри ни пыли, ни затхлости. Напротив, воздух свеж. И водой пахнет. И да, она есть. Ползут в трещинах пола черные ручейки…

А вот постамент. Два.

Один небольшой, не столько постамент, сколько столб из хрусталя, на котором лежит черный обломок, больше на обгоревшую деревяшку похожий. Но взгляд притягивает другой, огромный, у дальней стены. И на нем будто гора возвышается. Не гора, а славный предок, Святогор Волотов.

И Бер шагает к нему.

Это, может, неправильно… Ладно, экспедицию организовать сюда никто не позволит – родовая святыня. И сила снова стучит в виски молоточками. Быстро-быстро. Мелко-мелко. А изнутри под сердцем будто жжется что-то.

Но посмотреть ведь можно? Просто посмотреть. Глазами. Описать. Секретного нет… И не любопытства ради.

Тянет Бера. А он за собой и Таську тянет, раз уж пальцы все еще сплетенные. Шаг. И еще шаг. Всего пара шаров, и света хватает.

Постамент широк, а предок лежит не по центру, но сбоку, будто там, рядом с ним, еще кто-то быть должен. Точно должен. Женский венец вон, серьги… Платье или что-то иное, не разглядеть, потому что предок заслоняет, будто даже теперь, спустя сотни лет, встает между той, которая…

Что? Которой нет? Непонятно.

Много непонятного. Но взгляд переходит на доспех.

Он вовсе не был столь уж огромен, Святогор Волотов, который, если легендам верить, выше дерева стоячего, ниже облака ходячего. А он вряд ли выше самого Береслава.

И доспех… От мертвеца и праха не осталось, наверное, а доспех уцелел. Серебристый, что чешуя, и светится тускло. И пальцы сами касаются его,