Евгения Белякова - Король-Бродяга (День дурака, час шута) Страница 89

Люблю играть словами. Эмоциями. Душами.

Ну что, золотая моя, мы заговорим первыми или будем разглядывать Меня, как букашку? Это ее тщательно культивируемое презрение ко мне — как панцирь, в который она прячется. Ничто и никто не может поколебать ее устоев, мыслей, представлений о мире… Разве что я, да и то, только в те моменты, когда эти изменения не разорвут ее пополам. Все-таки слишком я ее жалею — другой бы на моем месте… Например, она до сих пор верит, что впервые меня увидела четыре года назад, в столице.

Хилли, Хилли… Что принесла? Что с таким стуком поставила на стол? А, вино и… что там у нас? Мясо. Мясцо.

Я пытался стать вегетарианцем, давно. Не вышло. Поглощать плоть живых когда-то существ — в этом что-то есть. В отличие от других стариков, мне повезло — все мои зубы при мне. В жесткости мяса — вызов, и — ах, как жаль, что я не сам охочусь на них, тех, которых подают к моему столу. Чуточку жизни другого существа, приправленного усилиями учеников — неплохое сочетание вкусов.

Она ждет, что я заговорю с ней, спрошу, чем вызвано такое настроение. Ох, девочка, твои настроения меняются так часто, что луна по сравнению с тобой — сама незыблемость. Ладно, я спрошу.

— Как твои опыты?

— Ты гадкий и злобный старик. И эти твои дурацкие листочки, ты все что-то пишешь, пишешь…

Все еще обижается на меня, хотя давно должна была понять… эх.

Я решил давить на жалость и симпатию. На них же легче всего давить, правда?

— Ах, своими злыми словами ты меня ранишь — в самое сердце…

Правильно, все-все, и себя в том числе — крупным помолом на мельницу обучения. Глядишь, когда-нибудь будет хлеб. И она скажет мне спасибо. Хотя — пусть это случится нескоро, потому что слова благодарности от учеников означают конец обучения.

— Деточка, это все для тебя. Воспоминания, перенесенные на бумагу. Я пишу для тебя, чтобы ты потом прочла и хоть чуть-чуть поняла меня, старого.

Эти слова — червячки на крючке, для маленькой рыбки, Хилли. Рано или поздно она заглотит наживку, и сделает то, к чему я ее подталкиваю вот уже несколько месяцев. Пора ей узнать, что она и кто.

А то плюется на меня, старого и уважаемого человека, ха!

Похоже, она успокоилась, перестала метать в меня свои пронзительно-злые взгляды. Хотя мне-то что: я и не такое видал. Черноокими вспышками презрения меня не пробьешь, тут нужен таран.

— Что же, рад за тебя… Не дрожи ресницами, сядь и расскажи. Что сделала, что получилось, а что нет. Все-все расскажи, а добрый дядюшка Джок послушает и посоветует что-нибудь.

— Собирала травы. Все, как ты учил… — пауза, потраченная на бесплодные попытки забыть мои слова, сказанные вчера. Или позавчера… А, может, и на той неделе, я ведь постоянно издеваюсь над ней. — Два зелья получилось, одно — нет.

— Корень мандрагоры добавляла?

Для несведущих… Это — шутка. Нет такого корня, и растения такого нет, это миф для непосвященных. Мы специально пишем в книгах такие ингредиенты, как рог единорога, корень мандрагоры и чешуя дракона — для того, чтобы всякие дилетанты не совались куда не надо. В этих названиях мы зашифровываем настоящие травы и коренья.

Она слабо улыбнулась. Выдавила:

— Его найти трудно.

— Учиться всегда трудно, — благожелательнее, с ней, нежнее, — ты скажи спасибо, что я вас с Рэдом лицедейству не учу — вот где настоящая трудность.

Ах, не получилось мягко. Как всегда — на языке одни колючки.

Я вскочил и проделал несколько смешных па, дергая конечностями, как марионетка на нитке, угловато и нескладно. Затем поднес указательные пальцы ко рту и растянул 'улыбку' до ушей.

— Не злись, моя радость, лучше раскрой-ка свои глазки, приготовь ушки… а заодно перо и чернильницу, и бумагу. Я буду диктовать следующее задание.

Меня два. Один произносит въевшиеся в мозг слова, бубня, как сумасшедший колдун (кем, в общем-то, частично и является), а другой уходит в воспоминания.

Нет, меня даже больше, чем два. Король — р-р-раз, Актер — два, Маг — три.

И все эти три личности иногда готовы удушить друг друга, а иногда воют на луну, вспоминая дни, когда все они были вместе.

Я непростительно долго молчал. Об этом говорили ее злые глаза. Интересно, сколько я шлялся по воспоминаниям — час, два? Судя по ее гримасе, никак не меньше. И еще одна деталь — я сидел в кресле, держа на коленях листочки, 'эти мои бумажки', как она говорит. Видимо, начав объяснять какие-то тонкости, вспомнил что-то важное, сел записывать… Я, когда начинаю лить мою медово-чернильную память на бумагу, становлюсь очень рассеян, и забываю обо всем вокруг.

Сквозит. Да… Я окинул грустным взглядом веранду.

— Я бы попросил тебя прикрыть дверь, мое сердечко, но их нет, в этом проклятом доме нет ни дверей, ни окон… На чем мы остановились?

— На самом начале, — ответила она, глаза ее метали молнии. 'Однако же она не решилась потревожить тебя', - напомнил я себе. Ждала…

— Тогда оттуда и продолжим… Листья, корни и цветки тебя не должны интересовать… О, а вот и Рэд…

Северянин, войдя, с шумом скинул огромный меховой плащ, потом подумал, поднял его и укрыл мои ноги.

— Вы начали без меня, — он укоризненно набычился, поджимая губы.

— Начали — это сильно сказано, — едко прокомментировала Хилли, — я уже вообще стала сомневаться, что он сегодня скажет что-нибудь путное…

— Нельзя так, Хил, — Рэд схватил чайник и отправился на кухню, чтобы поставить на огонь, — мы же его ученики. А он наш учитель…

— Учитель, которому на нас плевать, — Хил прищурилась, — или не плевать? Вот ты спрашивал, любим ли мы тебя, а ты то нас любишь? Мы тебе хоть чем-то дороги?

Я размышлял, какое выражение надеть на лицо — беззаботно рассеянное или же серьезное. Но выбрал третий вариант, самый привычный. Глумливое.

— О, да, мои дорогие, люблю до одури. Люблю, как в сказках, беззаветно и преданно.

Рэд, похоже, сарказма не понял. Робко улыбнувшись, он скрылся за стенкой.

А Хил, маленькая провокаторша, все не успокаивалась.

— А кого больше?

Я сделал вид, что раздумываю. Хотя я и так знал. Оба — мои. Оба — плод моих трудов, кровавого пота и слез… Одинаково.

Нет, не обманывай себя. Признай… что эта хрустальноголосая и порывистая девушка тебе ближе и дороже. Она поносит меня последними словами, не ставит ни во что мои попытки сделать из нее хотя бы сносного мага, огрызается и дерзит, но все равно — я отдал бы за нее свою правую руку. Скажи это. Скажи. Рэд поймет, добрый, толстокожий Рэд, он же поймет, что, после сегодняшних обидных слов, ей необходимо услышать что-то подобное… Я верю, что он поймет.