Баба Зина и Каша для Инвестора - Алёна Орион Страница 6

— Я передумал! Печку оставляем! — почти выкрикнул Андрей.

— Ну вот и скажи ему это. Вслух. Чтоб слышал. И кашу свари. Нормальную, не из пакетика этого вашего городского, бурды. На молоке. Пшённую. И масла не жалей, скупой. Он масло обожает.

— Я... — Андрей сглотнул. — Я не умею кашу варить.

— Научишься, — отрезала Зина. — YouTube есть?

— Есть, но...

— Вот и посмотри. Всё, некогда мне. Огород поливать надо, жара началась, всё сохнет. — И добавила уже чуть мягче, почти матерински: — Ить ты не бойся его. Шнырь он вредный, это да, но не злой. Просто характер такой, старый, ворчливый. Привыкнешь.

Щелчок. Гудки.

Андрей стоял с тёплым, влажным от пота телефоном в руке и смотрел на чугунок с кашей и гвоздями. Запах от него шёл умопомрачительный. Масло, топлёное молоко, что-то глубоко домашнее, забытое, из того детства, которого у него не было.

— Я не верю в домовых, — сказал он вслух, в пустоту и тишину избы. — Это бред. Галлюцинации. Отравление угарным газом. Или стресс. Да, стресс.

Никто не ответил. Даже печка, казалось, притихла, удовлетворённая произведённым эффектом.

— Начальник, — Равшан подошёл сзади, неслышной походкой. Голос его был тихим, осторожным, виноватым. — Мы того... поедем. Материалы надо докупить. Завтра вернёмся. С утра.

— Как завтра?! — Андрей обернулся к нему резко, чуть не задев плечом. — Мы же только начали! Три часа, блять, работали!

— Ну... это... — Равшан замялся, переминаясь с ноги на ногу, не в силах встретиться взглядом. — Атмосферы тут, понимаешь... нету. Понимаешь? Мне страшно. Джамшуту страшно. Азиз вон вообще уже внутрь не заходит. Ты уж, начальник, сам как-нибудь тут... разберись. Или батюшку позови, пусть освятит, может, полегчает.

— Какого батюшку?! — голос Андрея взлетел до фальцета. — Мы же ремонт делаем, а не бесов изгоняем, в конце концов!

Но Равшан уже отступал к двери, делая шаг назад за шагом. Джамшут молча подобрал свой потрёпанный рюкзак и поплёлся за ним, жуя семечки с неестественной, нервной скоростью. Азиз уже сидел в кабине «газели», лицо его было обращено к ветровому стеклу, окно поднято.

Через пять минут «газель», подпрыгивая на ухабах, уехала.

Облако рыжей пыли повисло в воздухе над дорогой — густое, неподвижное, медленно оседающее в вечерней прохладе. Рёв мотора затих вдалеке, растворившись в деревенской тишине.

Тишина.

Андрей стоял посреди пустого двора. Совершенно один. С кашей, полной гвоздей. С избой, которая, он теперь это чувствовал кожей, его откровенно ненавидит.

И с нарастающим, тяжёлым, как свинцовая гиря в желудке, ощущением, что он совершил огромную, глупую, дорогостоящую ошибку.

Глава 3. Переговоры с невидимым

Вечерело.

За окном солнце, красное и расплющенное, как яичный желток, медленно сползало за гребень леса. Оно окрашивало небо в неправдоподобные рыжие и фиолетовые полосы. Сквозь запылённое окно лился густой, тягучий свет — он делал избу не такой страшной. Почти уютной. Пыль плавала в воздухе золотыми хлопьями. Где-то вдалеке лаяла собака — монотонно, устало. С другого конца деревни доносилось мычание коровы. Куры, устраиваясь на насестах, перекликались последним сонным квохтаньем.

Деревня засыпала.

А Андрей сидел на лавке, ссутулившись, и смотрел на печку. Настоящую, белёную, с синими изразцами. На ту самую печку, которая всего час назад извергла из себя чугунок с гвоздями и кашей. Она всё ещё была тёплой — он чувствовал, как от неё идёт мягкое, ровное тепло, расходящееся волнами по избе. Хотя её никто не топил.

Тишина давила. Она была густой, как холодец, и такой же неприятной. В ней отчётливо слышалось биение его собственного сердца и назойливый внутренний голос, твердивший: «Беги… Хрен с ним с этим домом».

Но Андрей Соколов не умел сдаваться. Его учили «не ныть» и «считать риски». Сейчас риски были запредельными, а нытьё казалось единственным адекватным ответом. Он подавил в себе и то, и другое.

— Ладно, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо в тишине, отдался эхом от стен, будто изба проверяла его на прочность. — Допустим, ты есть. Допустим.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Это был не спич для инвесторов. Это было что-то новое.

— Но это не значит, что я в тебя верю. Понял?

Печка молчала. Только ветер шумел в трубе — низко, протяжно, как чей-то утомлённый вздох.

— Это значит, что я готов играть в эту игру, — продолжил Андрей, стараясь говорить твёрже, деловито. — Временно. Ты хочешь кашу? Хорошо. Я сварю тебе кашу. Но взамен ты перестанешь... делать всё это. Гвозди, молотки, электричество. И рабочих не трогать, если они вернутся. Идёт?

Тишина в ответ была красноречивее любых слов. Он почувствовал себя идиотом, торгующимся с пустотой.

— Я серьёзно, — настаивал он, и голос предательски дрогнул. — Это мой дом. Я за него заплатил. Деньги. Настоящие деньги. И я буду здесь делать ремонт. С печкой или без. Понял?

И тогда из печки донеслось тихое хихиканье.

Тихое. Довольное. Почти детское.

— Договорились, инвестор. Только кашу не забудь.

Андрей подскочил. Сердце ухнуло вниз, в живот. Руки взлетели вверх инстинктивно, будто защищаясь.

— КТО ЭТО СКАЗАЛ?! — Голос сорвался на крик, эхо загуляло по избе.

Хихиканье стало громче. Веселее.

— Я, Шнырь. Домовой. — Голос шёл отовсюду и ниоткуда. Из углов, из-под пола, из самой толщи печки. Хриплый, старый, но здорово живой. — Живу тут. И буду жить. А ты — гость. Временный.

Андрей схватился за фонарик (телефон берёг, зарядка на исходе — 12 %). Включил. Луч резанул темноту — яркий, белый, слепящий. Посветил в печку. Дверца открыта. Внутри — пусто. Только зола, серая, лёгкая, едва шевелится от сквозняка. И угли — красные, живые, тлеющие, тихим жаром пышут.

— Где ты?! — Андрей водил лучом по углам. По потолку. Под лавку. Никого. — Покажись!

— Я везде, — голос смеялся. — И нигде. Я дух, умник. Меня не увидишь, пока я сам не захочу. А я пока не хочу. Рано ещё.

— Это розыгрыш. — Андрей тряс головой, как собака после купания. — Кто-то... кто-то включил динамик. Или...

— Или ты придурок, — весело сказал Шнырь. — Что тоже вариант. Неплохой, кстати.

Андрей сел на лавку. Не плавно — рухнул. Ноги подкосились. Тяжело. Руки тряслись. Он сжал их в кулаки, но дрожь проходила глубоко внутри — такую не остановить.

Он достал из кармана куртки таблетки от давления (носил на всякий случай, хотя давление всегда было в идеальной норме — 120 на 80, как по учебнику). Выпил две. Запил водой из бутылки — тёплой, противной, пластиковой на вкус.