Макс Фрай - Русские инородные сказки - 6 Страница 57

— Ты — злобная сволочь, Суарец.

— Я лидер, — сказал Суарец невозмутимо. — Прошу не забывать об этом обстоятельстве.

— Ты сам себя назначил. Тебя никто не назначал, — заметил Лопес, оторвавшись на время от вычислений.

— Между прочим, Лопес — самый умный из нас всех, — сказала Иньига.

— Просто ты влюблена в него и не хочешь замечать его очевидных недостатков, — безжалостно обрубил Суарец.

Иньига вскрикнула:

— Как ты смеешь!.. — и замолчала на целый день. В магазине стало гораздо меньше электричества, и воздух перестал магнетически потрескивать. «Беспокойная особа эта Иньига, — размышлял Суарец. — С ней тоже нужно что-то делать. Хорошо еще, что ее спроектировали женщиной. Женский менталитет способен причинять окружающим неприятности, однако не наделен качествами, необходимыми для лидерства. Лопес — пустой мечтатель. Что он там вычисляет? Бесплодные фантазии. Будь он человеком, сочинял бы стишки. Еще одно идиотское занятие».

Однажды в магазин зашел поэт. Это был абсолютно сумасшедший поэт, иначе ему и в голову бы не пришло открыть эту дверь.

Но он вошел. Черные стены окружили его, и черный пол прилип к его пыльным ботинкам. Поэт был грязен, лохмат, с детским светлым взором. Он уставился на Суареца и произнес:

— А вот если бы, положим, вам встретился совершенно незнакомый человек и предложил бы вам купить его стихи — рискнули бы вы полтинником, а?

Суарец, как и полагалось законспирированному роботу, молчал.

Поэт переступил с ноги на ногу и продолжил как ни в чем не бывало, совершенно не смущаясь:

— Я прочитаю вам одно стихотворение, пока нет покупателей, хорошо? Послушайте. Если вам понравится, то купите весь сборник. Всего полтинник. Это же для вас не деньги. А мне — подспорье. Вот, слушайте.

И начал:

Я помню чудное мгновенье:Передо мной явилась ты…

Тут из-за стола поднялся надсмотрщик. На нем был похоронный костюм, поэтому он растворялся в темном зале магазина. Поэт вообще не заметил его. Суарец представлялся ему идеальным слушателем.

— Как мимолетное виденье, — сказал поэт.

— Как вы сюда вошли? — осведомился надсмотрщик.

— Ну, через дверь… — Поэт попятился. Суарец продолжал стоять неподвижно. Поэт указал на Суареца: — Кстати, ваш коллега не возражал… Здесь же магазин?

— Ну и что? — осведомился надсмотрщик.

— Ну, я думал, сюда любой может войти…

— Не любой, — сказал надсмотрщик. — У нас бутик.

— В каком смысле? — не понял поэт.

— Бутик — это магазин.

— И что вы здесь продаете?

— Вам — ничего. И не покупаем. Уйдите. Вы пачкаете пол.

— Послушайте хотя бы стихи, — взмолился поэт. — Всего полтинник!

— Нет, — сказал надсмотрщик.

Поэт пожал плечами и неспешно удалился. Дверь еще долго покачивалась. Надсмотрщик смотрел, стоя в витрине, как тот удаляется по улице, бормоча и приставая к прохожим с мятой книжкой. Казалось, надсмотрщик возмущен до глубины души. Это возмущение ощущалось в том, как он держал поднятыми плечи. Затем он вернулся на свое место, снова сел за стол и раскрыл глянцевый журнал.

Стихотворение поразило роботов. До этого времени они не сталкивались с образцами местной поэзии. Они совершенно не понимали, почему их надсмотрщик не приобрел книгу.

— Скряга! — возмущалась Иньига. — Всего полтинник! Уверена, эти его глянцевые картинки стоят куда дороже.

Суарец заметил свысока:

— Довольно странный способ проводить время — складывать слова определенным образом.

— Не все ли равно, как складывать слова! — подхватила Ласьенга.

— Это может быть так же увлекательно, как вычислять, — сказал Лопес.

Монкада прошептал:

— Во всем этом нет никакого смысла…

— В нашей жизни вообще сейчас нет никакого смысла, — согласилась Ласьенга.

— Отставить разговоры! — возмутился Суарец. — Есть смысл или нет — это решать Господину. Мы обязаны помнить о том, что Господин может появиться в любой момент. А до этого времени — ждать. Ждать, тщательно соблюдая все правила конспирации. Мы обязаны встретить его, будучи в исправном состоянии. Это — наша первейшая задача.

Однажды надсмотрщику позвонили по телефону. Он сказал несколько отрывистых фраз и на минуту вышел из магазина, чтобы встретиться там с другим человеком. Тот человек был в комбинезоне. Он внес несколько ящиков, сказал небрежно: «Здесь, что ли?..» — бросил ящики и ушел, оставив дверь сильно раскачиваться.

— У них работают люди! — сказал Суарец.

— Мы это знали и раньше, — заметила Иньига.

— Тебе лишь бы возразить! — Суарец добавил в интонации негодования.

— Но мы действительно знали это раньше, — вступился Лопес.

— Этот человек был одет как робот, — сказал Суарец. — Я видел. Я запечатлел для Господина.

— Он не воспринимался как некто недовольный своей участью, — сказала Ласьенга. — Я его сканировала.

— Мало ли кто воспринимается как довольный, — возразила Иньига. — Можно имитировать любое чувство.

— Люди не умеют имитировать чувства, — сказал Монкада. — Люди воспринимаются по электромагнитному импульсу, а электромагнитный импульс не в состоянии лгать.

Монкада, разумеется, не знал, что в данном вопросе был абсолютно созвучен кришнаиту Мише.

В ящиках находилась новая коллекция одежды. Черные платья, узкие, с немыслимыми разрезами, и черные костюмы. Весь день надсмотрщик возился со своими манекенами. Сегодня разница между ним и роботами была очевидной, и прохожие могли наблюдать за возней в витрине без всякого содрогания.

— Признайся, тебе нравится, когда он тебя щупает, — шептала Иньига.

Ласьенга задумалась.

— Я анализирую свои ощущения, — сказала она. — В любом случае, перемены всегда идут на пользу.

— Разве что он и тебе оторвет руки. Женщине руки ни к чему. Не говоря уж о голове, — ехидничала Иньига.

— Погоди, пока он примется за тебя, — рассердилась наконец Ласьенга.

Белье с нее сняли, и открылось глянцевое тело. Оно посверкивало серебром. Надсмотрщик протер его тряпкой, затем бросил тряпку на пол и взялся за платья. Для Ласьенги он выбрал короткое, с разрезами почти до пояса. Переставил по-другому ее ноги. Теперь она не выставляла кости таза. Она была развернута фронтально, с широко раздвинутыми коленями, чуть согнутыми, точно для прыжка. Руки остались на месте.

Иньиге досталось больше: ее длинная одежда была испещрена разрезами, и надсмотрщик провозился, располагая разрезы так, чтобы видна была грудь манекена, ямка на шее, пупок и бедро.