Александр Прозоров - Царская дыба [= Государева дыба] Страница 50

Грабили обитель дерптского епископа на этот раз обстоятельно и рачительно, укладывая выбранное барахло на телеги. Собрали не только золото и серебро, но и самые красивые кубки и кувшины из меди и латуни, кое-какую одежонку и все оружие. Специально для Юли, которая после недельного стояния на кресте все еще не могла ходить, скатали в зале хозяина все ковры, а самого хозяина замотали в медвежью шкуру — дабы и не замерз, и не дергался понапрасну.

Караван из семи телег выехал из ворот рано утром, но двинулся не в сторону Псково-Печерского монастыря, где налетчиков наверняка ждали до сих пор, и где им пришлось бы прорываться силой, с вероятной необходимостью бросить добычу. Нет, Зализа приказал Прославу вести обоз на Пярсикиви, куда они и вышли тем же днем в поздние сумерки.

Разбежаться из рыбацкой деревни народ, вестимо, не успел, сопротивляться тоже не мог: ну куда засечному наряду в десяток престарелых латников супротив трех десятков крепких воинов кидаться? Позапирались в избах, понимая, что против топора либо тарана дверь все одно не защитит.

Но на этот раз нищета рыбацкая русских не заинтересовала ничуть. Гости лихие выбрали три баркаса покрепче, и принялись перегружать на них содержимое обозных телег. Среди прочего имущества выгрузили и дерптского епископа.

— Руки развяжи, — попросил священник Малохина. — Затекли, не чувствую совсем.

— А не учудишь?

— Да где уже теперь? — хмыкнул епископ. — Я свое слово выполнил, до границы вас довез.

— Кто кого?

— Инга! — окликнул певунью здешний правитель.

Девушка вывернулась из руки дядюшки, кинулась к нему и повисла на шее.

— Ты куда?! — кинулся следом Игорь.

— Оставь, Картышев, — покачал головой священник. — Дай хоть попрощаться…

— Ты на нее чары наведешь, а мне потом…

— Все равно увозишь! Попрощаться дай.

— Не подходи! — по змеиному зашипела, обернувшись, певица.

Игорь что-то недовольно буркнул, но оттаскивать племянницу силой не стал.

— С тобой хочу остаться, с тобой, — лихорадочно начала целовать лицо дерптского епископа певица.

— Я тебя найду, — пообещал правитель. — Обязательно. Услышишь мой голос — не бойся. Это я. Года через два сам найду. Или позову. Руки мне развяжи…

Инга повернулась к Сергею, выдернула у него из ножен косарь, располосовала стягивающие руки священника веревки. Тот, морщась, поднес ладони к лицу, покрутил кисти в суставах. Потом снял один из перстней и одел его певице на палец:

— Вот, на память. Коли беда с тобой случится, камнем внутрь поверни и согрей немного. Мне он более ни к чему. А через месяц и вовсе… Не выбрасывать же? И не бойся, я про тебя помню. И найду.

Священник прижал ее к себе и крепко поцеловал. Потом приказал:

— Ступай.

— С тобой хочу остаться! — громко, да так, что с ближайших деревьев посыпались листья, выкрикнула Инга.

— Будешь, — кивнул епископ. — Я тебе обещаю, что будешь. Ты ведь знаешь, я всегда выполняю свои обещания. Просто потерпи немного, дай мне набраться сил. А теперь: ступай.

И она пошла. Ни разу не обернувшись — словно боясь, — что отвернуться от своего господина второй раз уже не сможет.

— Ответь мне, Малохин, — оглянулся епископ на своего пленителя. — Правда ли, что вы попали в этот мир из будущих веков?

— Да, вообще-то… — насторожился Сергей. — Вообще-то, да.

— Издалека?

— Четыре с половиной века вперед.

— Скажи, Малохин, а какие из городов Европы уцелеют к этому времени?

— Многие. Париж, Мадрид, Дрезден, Берлин, Вена, Прага.

— А в них сохранились библиотеки?

— Не знаю… За эти века по Европе столько войн прокатилось, что все наверняка в пух и перья разнесло. Вот разве в Лондоне. Англия — это остров, чужие на нем последние несколько веков не бывали.

— Спасибо, Малохин, ты мне очень помог.

— Да не за что, — пожал плечами Сергей. Он увидел, что баркасы уже загружены, люди перебрались на них и пора отчаливать. — Ну ладно, поехали мы…

Он протянул было правителю здешних земель руку, но вовремя спохватился, отдернул и побежал на причал.

— Зря ты его не зарезал, — как-то беззлобно сказал Картышев, сбрасывая в воду причальную веревку. — Сейчас шторм поднимет, и потонем все к ядреной фене.

— Не поднимет, — покачал головой Сергей. — Запал, похоже, на твою племяшку. Побоится, что вместе с нами потонет.

Дерптский епископ, провожая взглядом уходящие в ночь суда, потянулся за ними, войдя в воду выше колен и остановился. С ним происходило нечто странное, непривычное — видать, человеческая душа и тело накрепко въедались в бессмертное существо, смешивались с ним, заставляя испытывать непривычные, неведомые ранее чувства и эмоции. Но демон не видел в этом для себя ничего страшного: ведь именно ради этих странных и нелогичных переживаний, недоступных вечным бестелесным существам, он так любил вселяться в человеческую плоть. Хотя… Хотя раньше телесные удовольствия значили для него куда больше душевных переживаний. Видимо, что-то меняется. Либо — люди, либо — он сам.

Глава 3. Государево дело

До Ветвенника отряд добрался к вечеру следующего дня — идущий в первом баркасе Прослав вывел всю эскадру точнехонько ко входу в залив, а уж к причалам все вставали сами, кто как умел. Зализу местные встретили с восторгом — не столько соскучившись по государеву человеку, сколько стремясь похвастаться хорошей добычей, взятой чуть ли не месяц назад, и тому, что на этот раз набег на орденские земли прошел почти без потерь. Правда, двоих мужиков из Рыжкино стрелами все-таки посекло, но не насмерть. Да и в этих царапинах виноваты сами оказались — не послушались опричника, застряли в Кодавере еще на полдня, вот конница епископская примчаться и успела. Хорошо хоть, вовремя опасность заметили и до баркасов добежать успели — но стрел им вослед литовцы высыпали от души. Один погиб в Кодавере, у монастыря. И тоже сам виноват: нечего из-за бабы смазливой близко к вражьим крепостям подбегать. Один получил стрелу в живот при штурме монастыря, но все еще не умер — а значит, теперь уже наверняка должен выкарабкаться.

По заведенному на Руси обычаю, гостей попотчевали хмельным медом, стопили баньку, от пуза накормили копченой и печеной рыбой, солеными грибами, вареной убоиной, уложили спать на пряно пахнущих сеновалах в соседних избах.

Поутру рыбаки сами оседлали братьям застоявшихся в конюшнях коней. Старший же Батов, прежде чем подняться в седло, отозвал в сторону опричника.

— Я уже стар, Семен Прокофьевич, — негромко проговорил он, поглядывая в сторону остальных воинов. — Мне бояться более нечего. И мыслю я, не слышали мы никаких слов от Константин Андреевича. Молод, глуп. Мало ли что по пьяному делу сболтнул?