Эльфийский апокалипсис - Екатерина Насута Страница 43

Еще и Василисе подмигнул, сволочь этакая…

– Я бы и сам справился, – буркнул Кошкин.

– Верю. – Василиса кивнула и уточнила: – Я могу идти? А то ведь девочки волноваться станут. И вообще там с вашими спецоперациями бардак полный…

– Я провожу, – Кошкин тайно показал старому приятелю кулак, – а то и вправду никакого порядку. Если бы вы знали, до какого маразма порой доходит… Вот поедешь так матушку престарелую проведать, а тебя сперва заморочить хотят, потом в рабство захватить или на опыты. Только станешь отказываться, объяснять людям, сколь они неправы, так гвардия налетит и все попортит…

– Это, по-твоему, объяснение? – Василиса указала на развороченный джип.

– Ну… меня матушка учила, что с людьми нужно говорить на их языке. Тогда легко будет достигнуть взаимопонимания. Кстати, зачем тебе автомат?

– Хозяйство, – Василиса перекинула ствол за спину, – у меня большое, а в таком хозяйстве все пригодится. Даже автомат. Так ты идешь?

– Разве я могу отказать женщине с автоматом?

– А Котом тебя прозвали…

– Потому что живучий очень.

И нечего в спину ржать. Заметно же ж… очень даже заметно.

Глава 20,

повествующая о жизненных перспективах

«Когда на душе скребут кошки – это не просто так, это они насранное закапывают».

Народная мудрость

Калегорм закрыл глаза, позволяя силе проникнуть в тело, пройти сквозь него. Он ясно слышал звон натянутых струн и музыку, ужасающую, грозную и в то же время нежную. На мгновение она заглушила все прочие звуки.

Отрезала. Оградила его от мира вовне.

И показалось, что этого мира вовсе не существует. А если он и есть, то нужен ли? Важен ли? Зачем нарушать гармонию звучания реальностью, если можно остаться здесь.

Навсегда.

Калегорм заставил себя открыть глаза.

– Мне, пожалуй, придется задержаться.

– Надолго? – уточнила Анастасия.

– Пока не знаю, но…

Калегорм прошелся по пещере, позволив себе коснуться каждой из статуй. Он надеялся ощутить биение жизни, но нет. К сожалению.

Или… наоборот?

Он ведь тоже думал о смерти. Много. Часто. И подолгу. Он привыкал к этой мысли и даже приучал себя, хотя теперь не мог понять зачем. Ныне сами мысли эти ему же казались донельзя странными. Противоестественными в чем-то, но… он понимал.

– Скажите, вы ведь звали ее? – Он остановился пред девой, в груди которой еще металась искра. Получится? Нет? Надежду давать нельзя, но попытаться… Хуже все одно не станет. – Просили вернуться?

– Постоянно. – Маруся опиралась на руку своего избранника, и делала это просто, без лукавства и стеснения, кажется, сама не замечая, что ищет этой опоры. – Только она… не хочет. Как мне кажется.

– Мы рассказывали. Как день прошел, что случилось… хорошее или не очень. Обычно про хорошее, – добавила Анастасия.

– А вы могли бы попробовать сейчас? Только одну минуту.

Калегорм устроился на полу, скрестив ноги. Позволил телу расслабиться, а собственной силе – раскрыться, становясь частью общего потока.

– Как-то это…

– Я могу выйти, – сказал Ива-эн. – Бер, идем… Мы за дверью подождем, ладно?

– Не обязательно говорить громко, – Калегорм ощущал смущение и неловкость, которую испытывали девушки, – вы можете подойти к ней и вовсе шептать на ухо. Главное, чтобы она слышала.

А Калегорм услышит эхо. И…

Да, именно.

Звук голосов вплетался в общий рисунок, становясь частью его, дополняя. И рисунок этот окутывал статую, пока еще живую, заключая в кокон собственных мечтаний.

Добавляя им жизни.

– Достаточно. Вы говорили, что были изменения, когда упоминали вашего… отца.

– Да.

– Попробуйте еще раз, будьте любезны. Скажите что-то, что ей бы не понравилось.

Мгновение тишины.

Два мгновения.

Шепот.

– Давай я? – решается Анастасия. – Мам Люба, тут такое дело… У нас долги, и арест того и гляди наложат. А еще захватить пытаются…

Резкая диссонирующая нота ударила по ушам.

Отлично.

– Вы могли бы сказать что-то такое, что ей категорически не понравится?

– А Маруся решила с Офелией задружиться! – выдала Анастасия. – Представляешь? Прям в гости почти зовет…

Снова рывок.

Диссонанс. И звуки рассыпаются, но лишь на долю мгновения.

– А еще папенька наш помер, – Маруся показала сестрице кулак, – представляешь? И после смерти достиг духовного совершенства и стал барсуком. Даже телевидение приезжало.

Сила заметалась и зависла в явной растерянности, но диссонанс лишь усилился.

Незначительно. Возможно, кто другой и не заметил бы, но Калегорм слишком много времени посвятил медитациям, чтобы упустить даже такую малость.

– Достаточно. – Калегорм открыл глаза.

Кажется, он знал, что делать. Точнее, с чего начать. А дальше – как пойдет. – Вы можете идти. А я пока тут побуду… немного.

– Зачем? – поинтересовалась Анастасия.

– Проведу медитацию. – Он позволил себе прикрыть глаза. – Медитации весьма благотворно сказываются на психическом здоровье и в целом очень полезны для организма… – Главное, не мешать. Или наоборот? – Вы только дверь закройте, – попросил Калегорм. – И не спускайтесь.

– А…

– Уверена, – Анастасия подхватила сестру под руку, – что ничего неприличного он делать не собирается.

Милая девушка. И довольно наивная. Хотя ничего неприличного Калегорм делать и не собирался.

– …сама подумай, – донеслось тихое уже от двери, – даже если он форменный извращенец, то чего неприличного можно со статуей сотворить?

– Таська!

– Нет, ну извращенцев все-таки хватает, но… вдруг да поможет?

Калегорм покачал головой и подумал, что за извращенца, способного действием оскорбить статую, его еще не принимали.

Все-таки странное это место, Подкозельск. Удивительное.

И, закрыв глаза, потянулся к рисунку силы, чтобы, став частью его, начать:

– В году тысяча восемьсот тридцать шестом Аграфена Кузьминична Кухмина, девица четырнадцати лет от роду, дочь поселкового старосты Кузьмы Степановича Кухмина, будучи на торжище в городке Селец, приобрела платок печатный в лавке купца третьей гильдии Саврюхина. Сделка была совершена путем натурального обмена, совершенного при свидетелях, коими выступили солдатка Акулина…

Калегорм вытягивал из памяти строки давно позабытого всеми дела, которое некогда даже его поразило занудностью и неестественною, прямо-таки нечеловеческою въедливостью земского суда.

Маруся прижалась спиной к двери.

Было жуть до чего любопытно, хотелось узнать, что же там происходит. И Таськины слова про извращения из головы не шли.

Нет, Маруся, само собою, не верила, что эльфийский посол может оказаться извращенцем. Или верила?

И рептилоиды из головы не шли. Нет, чушь первостатейнейшая. Какие рептилоиды? Даже если они и есть, то где рептилоиды, а где посол? Однако…

– Если ты корни пустишь, – пробормотала Таська, впрочем, и сама не торопясь уходить, – то он выбраться не сможет.

– Думаешь, получится?

– Не знаю, – честно ответила