Правила волшебной кухни – 6 - Олег Сапфир Страница 40

Туман замер. Лица, что торчали из него, теперь были оскалены не от злобы, а от первобытного ужаса. Почуяли, собаки такие, чем пахнет. Вжух! — и туман свалил в переулок, будто кто-то включил в переулке гигантскую вытяжку.

Девушка заметила. Девушка оценила. Одарила меня круглооким взглядом и настолько широким ртом, какого обычно даже стоматологи не удостаиваются.

— Ни-ни-ничего сь… сь… себе, — выдохнула она. — А все повара так умеют? — а тут вдруг замерла и повторила: — А все повара так умеют? А все повара умеют так? А так все повара умеют? Подождите-ка… я что, не заикаюсь?

Она коснулась пальцами губ. Провела по ним осторожно, будто проверяя, на месте ли они и снится ей всё это, а потом улыбнулась. Робко и неуверенно, но улыбнулась.

— Да вроде бы нет, — я пожал плечами и улыбнулся ей в ответ. — Кажется, вы и правда не заикаетесь. Поздравляю! Кажется, вы исцелились.

— В каком смысле исцелилась? — синьорина не верила самой себе. — Я ведь с самого детства заикаюсь! С трёх лет! Врачи говорили, что это не лечится, и что надежды нет! Логопеды разводили руками, а вы говорите…

— Поздравляю, — повторил я. — Врачи, по всей видимости, ошибались, с ними такое бывает. Заикание, оно ведь как с икотой почти, так ведь? Стоит хорошенечко напугать и проходит. Вот вы испугались тумана и вуаля.

Она открыла рот. Закрыла рот. Снова открыла. Явно хотела что-то возразить, но не могла подобрать слов. А может просто привыкла, что любая попытка что-то сказать превращается в мучительное выдавливание звуков, и теперь не знала, как распорядиться внезапно этой нежданной свободой говорить всё, что хочется.

А что до моих слов…

Ну да, теорию я выдал спорную, но… а почему бы и нет? В целом, оно же логично. Во-первых, людей пугают чтобы прошла икота. А во-вторых, если людей можно напугать до такой степени, что они начинают заикаться, значит и в обратном направлении этот приём тоже может сработать. Клин клином, как говорится.

— Вам помочь добраться до дома? — спросил я, глядя на сломанный каблук девушки. — Могу на руках донести. Правда, у меня всего лишь одна работает, но уж как-нибудь донесу. Вы лёгкая на вид.

— Нет-нет, не надо, — сказала она, поднимаясь на ноги. — Я сама. Просто потихонечку. Не хочу быть для вас обузой.

— Как скажете, — не стал настаивать я.

Ну а как иначе? Венецианки! Гордые, самостоятельные, себе на уме. Она будет хромать, кусать локти, скрипеть зубами, но помощь лишний раз не примет. Потому что сама себе должна доказать, что справится. Сила и независимость!

Я не стал спорить. В таких ситуациях любой спор станет пустой тратой времени и нервов, ещё и поругаться до кучи можем. Ведь если человек хочет быть героем в собственных глазах, пущай будет, мне не жалко. Её задача не упасть в грязь лицом в метафорическом смысле, а моя — не дать ей упасть лицом в прямом смысле. Ведь под ногами у нас не грязь, а очень даже твёрдая мостовая.

— Давайте хотя бы под руку? — предложил я и тут же уточнил: — Это не помощь! Просто этикет! Мужчина обязан предложить даме руку.

— Спасибо, — тихонечко сказала синьорина, всё-таки взяла меня под руку, и мы пошли.

А по дороге девушка взяла, да и разговорилась. Можно было бы подумать, что от шока, хотя мне казалось — скорее из-за того, что всю предыдущую жизнь предпочитала помалкивать.

— Меня зовут Елена Морелли, — тараторила она. — Я художница, пишу картины маслом, в основном венецианские пейзажи и портреты, выставлялась в Париже, Лондоне и даже в Нью-Йорке, в небольшой частной галерее в Сохо, а сегодня у меня была выставка в дворце Дожей и… ху. ху… ху! — кислород поступил в лёгкие, и Елена продолжила: — Ну как сказать «у меня»? Не у меня, а вообще, это был слёт молодых художников, совместный проект, мы вместе выставляли свои картины, а потом праздновали после закрытия, чуть засиделись, я опоздала и решила пойти домой пешком, потому что думала что успею, и что ничего страшного не случится, но потом…

Ох…

— Елена, простите, — перебил я. — А вы всем незнакомцам так много о себе рассказываете?

— Нет, — честно призналась девушка и похлопала глазами. — Просто… ну вы меня поймите, синьор. Я семнадцать лет заикалась! Не могла нормально разговаривать с людьми, не могла познакомиться с кем-то, не могла себе даже кофе заказать, а теперь я могу разговаривать с людьми, знакомиться с кем-то и даже…

— Кофе заказать, — кивнул я.

— ДА!!! А ещё я боюсь, что это моя единственная возможность в жизни, чтобы выговориться, и что всё случится как в сказке, поутру чары рассеются, заикание вернётся и я снова вернусь к прежней жизни. А теперь простите меня, синьор, но я должна пересказать вам одну интересную документалку про…

Да-а-а… такой напор вообще ничем не остановить. А я и не собирался, по правде говоря. Став свободными ушами, я вёл девушку по направлению к дому и слушал, слушал, слушал. А когда мы наконец-то дошли поблагодарил её за кучу новой информации и пригласил в ресторан.

— Обязательно посетите «Марину», — настаивал я. — Просто обязательно. Угощу вас чем-нибудь вкусным, например… как вы относитесь к ризотто?

— Обожаю!

— Значит, договорились…

Дверь за Еленой захлопнулась. Я постоял рядом с ней ещё минутку, пытаясь сообразить где я вообще нахожусь и куда мне идти, а потом двинулся в путь до «Марины». И тут же с удивлением понял, что рука болит значительно меньше. А ещё, что вот именно с такой болью я смогу провалиться в сон. Определённо смогу.

Но есть один момент, который стоит обдумать… а не ушла ли боль из-за того, что помог девушке? Случайность или закономерность? Ведь если окажется, что мне теперь нужно вершить добрые дела ради того, чтобы рука угомонилась, это что же получится? Днём он обычный повар Артуро Маринари, а по ночам супергерой Маринарыч, что спасает прекрасных дам и весь мир от неприятностей… звучит… так себе.

Во-первых, это ведь в трико ходить придётся, а я ведь провёл всю жизнь на кухне и потому привык к более свободной одежде. А во-вторых, если я ночами буду делать добро, чтобы добыть себе сон, то логика рушится. Спать-то в