Перекрёстки Эгредеума - Эмпирика Аттонита Страница 36

Снова находим друг друга. Снова ожидаем встречи с демонами, — впрочем, я давно перестал пытаться заставить тебя вспомнить, обычно я просто присутствую в твоей жизни, присматриваю за тобой, не пытаясь что-то предпринять. Но ты, даже в беспамятстве, снова и снова оказываешься на пороге фиолетовой бездны, крутящейся вихрем, которая затягивает тебя… И я не успеваю этому помешать.

Поскольку наше пребывание в этом мире взаимосвязано, когда ты в очередной раз отправляешься в другое пространство и время, я снова следую за тобой.

В это трудно поверить, и я тебя не тороплю. Скоро ты увидишь всё сама. А сейчас просто загляни в себя: где-то в глубине души ты знаешь, что я прав. Твоё подсознание, «высшее я» или как там вы это теперь называете, — знает. Не случайно же ты выбрала именно такой ник, и Бэкон тут ни при чём. Просто на скрытом, неосознаваемом, тонком и подлинном уровне существования ты всегда остаёшься Эмпирикой — последней дочерью короля И́нгрида, отчаянно пытающейся исполнить своё предназначение. И, невзирая ни на какие проклятия, сквозь грубые и плотные среды земного мира, эта скрытая сущность просвечивает в твоём существе, в какие бы одежды, привычки, верования и знания оно ни облачилось.

* * *

За окном давно рассвело, а они всё сидели на кухне, и «Адарис» задумчиво ронял тихие капли неспешных секунд.

— Это была круглая башня, — пробормотала про себя Мария Станиславовна и, поморгав отяжелевшими ресницами, подняла взгляд на собеседника.

Конечно, «Башня безумцев». Оттого и коридор был нескончаемым — замкнутым в кольцо.

Только сейчас, напряжённо сощурив утомлённые глаза, она различила едва заметный тонкий шрам на левой щеке Ингвара. Сердце тяжело ухнуло в груди. Неужели… Она протянула руку и осторожно коснулась отметины, всё яснее осознавая, что сама оставила её более полутора столетий назад. И тут же отдёрнула — чтобы ненароком не причинить боль снова.

— Теперь я понимаю, почему жизнь всегда казалась мне сном, — вырвалось у ординатора. — Но всё ещё не понимаю, зачем выбрала психиатрию.

Ингвар печально улыбнулся.

— Тебя всегда это манило. На каждом этапе наших скитаний ты надеялась найти ответы там, где разум бессилен. И, возможно, это единственный верный путь.

Мария Станиславовна покачала головой:

— Судя по твоему рассказу, мои поиски не увенчались успехом.

Она была измотана так, что на мелочные волнения просто не было сил. Ни сущий бардак в квартире, ни присутствие нежданного гостя больше её не смущали. Человек, которого она встретила впервые, одержимый ужаснейшим бредом, — с этим человеком ей предстоит спать в одной комнате. Вопиющее, невероятное безрассудство, какого она прежде не могла и помыслить! Но ведь это же Ингвар — единственная родственная душа на планете. Во всей Вселенной.

Он сказал, что Солнце успокоилось — на время. Демоны отступили — он научился чувствовать это нутром.

— Можешь спать спокойно — они больше тебя не потревожат.

Ласковые волны дрёмы тихо окутывали утомлённые разум и тело. Но что-то мешало отдаться их убаюкивающей качке. Что-то не давало ординатору покоя.

Выглянув из-под одеяла, Мария Станиславовна села на кровати.

— Ингвар… Как ты убил демона?

Он молча поднялся с импровизированной постели, расстеленной прямо на ковре, и, покопавшись среди сложенных здесь же вещей, извлёк длинный тёмный предмет.

С лязгом выскользнув из чёрных ножен, меч озарил комнату сиреневым всполохом. В навершии его призрачно мерцал туманный камень, а рукоять и лезвие испещряли странные знаки, отдалённо напоминающие скандинавские руны. Вспышка — знаки загорелись и погасли, точно меч, проснувшись и оглядевшись по сторонам, решил: «Враги далеко. Всё спокойно».

— Это единственное оружие, которое может их поразить, — сказал Ингвар.

— Отверзатель Путей, — кивнула Мария Станиславовна и, крепко обхватив живот, скорчилась от нового приступа боли.

* * *

Она металась в отделении между ординаторской и соседним лекарственным кабинетом. Коридор был пуст, а обе двери — закрыты.

Она металась так долго и судорожно, заламывая руки в отчаянии, что уже забыла, зачем ей нужно было туда попасть. Взять чью-то историю, переписать назначения… Хоть бы какая медсестра пришла!

Она огляделась по сторонам. В противоположном конце коридора возле наблюдательных палат не было никого. И свет там не горел, как после отбоя — хотя даже глубокой ночью приглушённое освещение положено оставлять. Сейчас же дальняя часть отделения тонула во мраке — или так только казалось из-за яркой лампы над её головой. Ослепительно яркой, лишающей пол и стены красок, заливающей всё пронзительно-белым.

Павел Сергеевич подлетел вихрем из ниоткуда. Размашисто, торопливо — почти бегом. В белизне неестественного света на лице его явственно читалось беспокойство.

— Ключ забыла? — запыхавшись, выдохнул он и, выхватив гранку из кармана, порывисто отпёр дверь.

— Без ключа не выбраться, — добавил врач многозначительно, заходя в ординаторскую.

Мария Станиславовна молча шагнула следом.

После невыносимой яркости помещение казалось тусклым, серым. Даже туманным.

Вспомнилось вдруг, что нужно найти Сан Саныча. Может, он у себя.

Ординатор направилась вглубь ординаторской, к его двери. И только теперь разглядела, что это был не туман.

Призрачно-тонкие нити пушистой паутины сплошь оплетали пространство. Всё кругом было в этой липкой мерзости! Потолок, стены, стол — отовсюду тянулись бесчисленные сети, пересекаясь под множеством углов, а на одном из полупрозрачных перекрёстков, как будто прямо в воздухе, сидело огромное восьминогое чудовище. Отвратительно круглое, изжелта-серое, как пасмурное солнце.

Мария Станиславовна, с детства не выносившая пауков, с трудом подавила тошноту. Холодная волна ужаса прокатилась по телу крупной дрожью.

Эта тварь заметила её — она отчётливо ощутила на себе враждебный взор непроглядно-чёрных паучьих глаз, — и медленно, словно хищник перед прыжком, начала приближаться.

Хотелось закричать — крик разрывал грудь, — но из горла не лезло ни звука.

Павел Сергеевич — его халат спасительным белым пятном замаячил перед глазами, — всё ещё был здесь. Но ни удивления, ни даже недавнего беспокойства не выражало его лицо: невозмутимое по обыкновению, со сдержанной полуулыбкой. Эта доброжелательная умиротворённость — может, и напускная, так ли важно, — напоминала безмятежность медитирующего мудреца и всегда осеняла ординатора тенью надежды, будто без слов изрекала какую-то тысячелетнюю простую истину. Теперь же, в сердцевине липкого ужаса, спокойствие врача казалось противоестественно жутким.

— Тебе сюда, — сказал он мягко, почти ласково — и, повернув гранку, распахнул дверь кабинета заведующего.

Мария Станиславовна шагнула туда — и застыла на пороге.

Вместо каморки Сан Саныча перед ней раскинулся огромный туманный зал, чьи стены и