Сила Немногих - Джеймс Айлингтон Страница 24

Белокурая женщина бросает окровавленный инструмент рядом с ним. Она дрожит, но на мгновение бросает взгляд на тело — словно бросая вызов, не вздумает ли оно подняться, — а потом стремительно бросается к детям, шепча им тихий поток успокоительных слов. На тело мужа она не смотрит. Девочка льнёт к ней.

— Путь свободен. — Я ловлю её взгляд и настойчиво указываю в сторону леса. Она понимает и быстро отдаёт детям указания, пока мы вместе помогаем им выбраться в окно. Мальчик кашляет, когда вслед за сестрой протискивается наружу, — дым густеет. У нас над головами потрескивает. Соломенная крыша занимается слишком легко.

Оба ребёнка уже снаружи, бегут пригнувшись к лесу. Добираются до опушки. Исчезают. Женщина делает мне знак. Она хочет помочь мне выбраться в окно.

Я качаю головой и оглядываюсь на два мёртвых тела.

— Они не остановятся, — говорю я, зная, что это бессмысленно, но всё равно произносю вслух. Киан был так уверен в своей неприкосновенности. — Пока я жив.

Лижущие языки пламени теперь видны воочию. Я делаю шаг к воину с почти отрублённой головой. Останавливаюсь. Огонь многое скроет, но не всё. Отряд там, снаружи, захочет опознать его — скорее всего, узнает по росту, а может, и по другим чертам, которые не уничтожит пламя.

Женщина смотрит на меня. Медлит. Опускается на колени рядом с мёртвым мужем. Целует его в губы.

Потом подбирает истекающую кровью косу и протягивает мне. Кивает — слёзы в глазах. И исчезает в окне вслед за детьми.

Жар теперь невыносим. Дым почти непробиваем. Снаружи крики сменились голосами мужчин. Спокойными. Переговаривающимися. Я прижимаю ткань рубашки к лицу. Некогда колебаться или давать волю брезгливости.

Я скидываю плащ и наклоняюсь, аккуратно укутывая им плечи фермера. Беззвучно прошу прощения.

Потом высоко поднимаю косу и прицеливаюсь в левое плечо мертвеца.

IX

КАТЕНСКОЕ ПОМЕСТЬЕ ТЕЛИМУСОВ ОТЗЫВАЕТСЯ ПУСТОТОЙ, гулкой скорлупой, в предрассветном свете, сочащемся сквозь кровлю атриума. Вокруг потрескивают факелы. Я скриплю зубами, глядя на художественное воплощение Этриуса на противоположной стене, — сижу, обнажённый до пояса в промозглом холоде, пока Кадмос разматывает повязку у меня на груди. Диспенсатор с жидкими волосами действует осторожно. Всё равно больно.

— Тебе не следовало сюда приходить. — Кадмос произносит это скорее про себя — это очередная версия того, что он уже бормотал несколько раз с тех пор, как впустил меня.

— Прости за неудобство.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. — Он резко обрывает разговор, хотя раздражение его направлено не на лёгкую шутку. — Это не какая-то царапина, которую можно не замечать, Магистр Вис. Тебе нужен покой. Тебя следовало заставить отдыхать.

— А ты позволил бы им, на моём месте?

Дородный мужчина уступает — с неохотой, краем рта. Последние пропитанные полосы ткани падают, и Кадмос наклоняется, изучая незажившую культю.

— Ты сказал, что это случилось неделю назад?

— Восемь дней. — Я замечаю его хмурый взгляд. — Что такое?

— Ничего. — Он медлит, затем осторожно надавливает пальцем. — Больно?

— Немного. — Чувствительно, да, но не особенно.

— Хм. — Кадмос хмурит лоб и отводит прядь вялых чёрных волос от глаз, снова ощупывая. — Здесь?

— Так же.

Он отпускает. Откидывается назад — на этот раз явно озадаченный.

Я смотрю на него с нескрываемым вопросом.

— Заживает лучше, чем я мог ожидать. — Он, судя по всему, в замешательстве, но в конце концов пожимает плечами. — Лучше — значит лучше, полагаю. Как с равновесием?

— Улучшается. — С тех пор как я вышел из Некрополя, каждую свободную минуту наедине с собой я провожу на ногах. Хожу. Бегаю трусцой. Прыгаю. Проверяю себя, гоню себя вперёд. Поначалу падал часто. Теперь почти никогда.

— Хорошо, — задумчиво бормочет Кадмос. Он наносит мазь и принимается за чистую повязку. — Я слышал, после этого ты идёшь к Колоннам Авроры.

Словно я мог забыть — но накатившая волна тягостного предчувствия вынуждает меня помедлить, прежде чем ответить. — Да.

Кадмос осторожно кивает. — И потом ты будешь служить в Управлении.

— Мне нужно было идти туда, где я мог бы принести пользу.

— Это всё, что кто-либо из нас способен сделать, Магистр Вис, — тихо говорит Диспенсатор. — Но я надеюсь, ты останешься Телимусом — что бы ни случилось.

Я переступаю с ноги на ногу. — С трудом верю, что Ульцискор будет этому рад.

— Попроси, Магистр Вис, если хочешь, чтобы так и было. Попроси в любом случае. — Он продолжает перевязку. — Я знаю твоего отца всю его жизнь. Он склонен к ошибкам, к навязчивым идеям и опрометчивым решениям — но он заботится о тебе.

— Он мне не отец. — Я сожалею об этих словах, едва они слетают с уст. Мелко, ничтожно и глупо — я знаю, что причиню боль только Кадмосу. И всё же. Предательство Ульцискора, заставившего меня пройти Лабиринт, — горечь, которую лишь питали последующие события. Не будь этого — у меня была бы рука. Не будь одержимости Ульцискора — возможно, у меня был бы ещё и друг.

Кадмос замирает посреди врачевания. Смотрит на меня — и в его взгляде скорбь, а не гнев. Меж нами плывут струйки дыма от ближайшего факела.

— Я порой забываю, что ты ещё молод, Магистр Вис, — говорит он тихо. — Ульцискор может быть не тем, кого ты хотел бы видеть своим отцом. Но отцы редко бывают такими, какими мы их хотим видеть.

Я ничего не отвечаю, позволяя молчанию выразить благодарность за его снисхождение. Я вспоминаю, как однажды он рассказывал о собственном отце. Суровый человек. Любящий, как я понял, но суровый. Не умевший оценить явные академические дарования Кадмоса. Детство Диспенсатора в Ситресе было совсем непохожим на моё.

— Спасибо, что принял меня, — говорю я наконец. Мужчина с жидкими волосами вполне мог отказать мне в приёме — после того раскола, что я учинил, выбрав Управление вместо Военного ведомства.

Он фыркает. — Ты Телимус, — говорит он тоном, не требующим объяснений, мягко сжимает моё другое плечо и встаёт. — Позволь, я приготовлю тебе чаю перед церемонией. Негоже, чтобы катениец споткнулся на виду у всего города.

— Благодарю, но нет. Не сегодня, Кадмос.

Он останавливается. Удивлённо хмурится. — Твоё выздоровление