Летнее зелье - Бен Ааронович Страница 2

сидела Варвара Сидоровна Тамонина, бывшая бойцом 365-го особого полка Красной Армии, попивая чёрный кофе и читая Cosmopolitan. Варвара Сидоровна, обученная в Красной Армии, безусловно подпадала под категорию «и тому подобное». Но, поскольку последние два месяца она жила у нас в ожидании суда, по крайней мере её участие было маловероятным.

На удивление, Варвара появилась за завтраком раньше меня, бодрая и свежая — для женщины, которую я накануне видел поглотившей чуть ли не две бутылки «Столичной». Мы с Найтингейлом пытались напоить её, чтобы выудить побольше сведений о Безликом, но не добились ничего, кроме по-настоящему отвратительных анекдотов — многие из которых теряли при переводе. Однако водка меня здорово вырубила, и я проспал почти всю ночь.

— Так что-то вроде нашего реестра педофилов? — спросил я.

— Это список лиц, совершивших половые преступления? — уточнил Найтингейл, который мудро никогда не утруждал себя запоминанием аббревиатуры, пока она не просуществует хотя бы лет десять. Я подтвердил, он обдумал вопрос, наливая себе ещё чаю.

— Лучше считать наш реестр списком уязвимых людей, — сказал он. — Наша задача в данном случае — убедиться, что они не впутались в историю, о которой потом пожалеют.

— Думаете, это вероятно в данном случае?

— Не слишком вероятно, нет, — ответил Найтингейл. — Но всегда лучше перестраховаться. И кроме того, — он улыбнулся, — тебе не повредит выбраться из города на пару дней.

— Потому что ничто так не поднимает настроение, как удачное похищение детей, — сказал я.

— Весьма, — согласился Найтингейл.

Итак, после завтрака я провёл час в технической пещере, выуживая данные из сети и убеждаясь, что ноутбук достаточно заряжен. Я только что переаттестовался на первый уровень сертификата по охране общественного порядка, поэтому закинул в багажник «Асбо-2»[3] свою сумку ООП вместе с дорожной сумкой. Огнестойкий комбинезон я брать не стал, а вот мои здоровенные ботинки для ООП надёжнее уличных туфель. Я и раньше бывал в сельской местности и умею учиться на своих ошибках.

Я вернулся в главное здание Фолли и встретил Найтингейла в библиотеке. Он вручил мне картонную папку, перевязанную выцветшими красными ленточками. Внутри — около тридцати страниц папиросной бумаги, густо испещрённой машинописным текстом, и, очевидно, фотокопия какого-то удостоверения личности.

— Хью Освальд, — сказал Найтингейл. — Сражался при Антверпене и Эттерсберге.

— Он выжил в Эттерсберге?

Найтингейл отвёл взгляд.

— Он добрался до Англии, — сказал он. — Но страдал от того, что теперь называют посттравматическим стрессовым расстройством. До сих пор живёт на военную пенсию — занялся пчеловодством.

— Насколько он силён?

— Ну, испытывать его не стоит. Но я подозреваю, что он давно не практиковал.

— А если я заподозрю неладное?

— Держи при себе, сделай ноги и при первой же возможности свяжись со мной, — сказал он.

Я уже почти вышел через чёрный ход, когда из кухонных владений выскользнула Молли и преградила мне путь. Она выдавила тонкую улыбку и вопросительно склонила голову набок.

— Я решил не останавливаться по дороге, — сказал я.

Бледная кожа между её тонкими чёрными бровями собралась в морщинку.

— Не хотел тебя затруднять, — добавил я.

Молли протянула оранжевый пакет «Сейнсбери». Я взял. На удивление тяжёлый.

— Что внутри? — спросил я, но Молли лишь улыбнулась, продемонстрировав слишком много зубов, развернулась и уплыла.

Я осторожно переложил пакет в затенённый ножной отсек заднего сиденья. Чтобы там ни было в бутербродах, не стоило давать им нагреваться — или портиться, или начинать пахнуть, или самопроизвольно мутировать в новую форму жизни.

Стоял великолепный лондонский день, когда я отправился в путь: небо синее, туристы блокируют тротуары вдоль Юстон-роуд, а из открытых окон машин высунулись раскалённые пассажиры, тоскливо глядя на стройных молодых людей, прогуливающихся в шортах и летних платьях. Остановившись заправиться на знакомой станции возле Уорик-авеню, я встрял во временную схему одностороннего движения вокруг Паддингтона, вскарабкался на A40, простился с великолепным ар-деко здания «Хувер» и взял курс на то, что лондонцы привыкли считать «всеми остальными местами».

Как только Мистер Панч и М25 остались позади, я настроил магнитолу на «Пять Живых». Они изо всех сил пытались слепить двадцатичетырёхчасовой новостной цикл из получаса событий. Дети по-прежнему не найдены, родители выступили с «эмоциональным» обращением, полиция и добровольцы прочёсывают местность.

Мы едва перевалили за второй день, а ведущие на радио уже начинали отдавать той отчаянной ноткой, которая свойственна людям, которым нечего больше спросить у репортёров на месте. До стадии «Как вы думаете, что сейчас у них на уме?» они ещё не добрались, но это был лишь вопрос времени.

Сравнения с Соэмом уже поползли, хотя никто не был настолько бестактным, чтобы указать: в том деле обе девочки были мертвы ещё до того, как родители набрали 999. Говорили, что время на исходе, полиция и волонтёры проводят интенсивные поиски в окрестностях. Строили догадки, выступят ли семьи с обращением по телевидению вечером или подождут до следующего дня. Поскольку это была единственная область, в которой они хоть что-то смыслили, им удалось выжать целых десять минут обсуждения медиа-стратегии семьи, прежде чем их прервали новостью о том, что их журналист на месте наконец-то взял интервью у местной жительницы. Ею оказалась женщина со старомодным голосом Би-би-си, которая сказала, что, естественно, все очень шокированы и не ожидали такого в местечке вроде Рашпула.

Новостной цикл перезагрузился в начале часа, и я узнал, что крошечная деревня Рашпул в сонном, сельском