Сила Немногих - Джеймс Айлингтон Страница 19

на голоса, что эхом доносятся до нас несколько раз из пугающей близи. Мы минуем грубо сколоченные хижины, наполненные соломой загоны со свиньями и птицей. Из нескольких окон сочится слабый, дрожащий свет, но большинство темны. Обитатели либо спят, либо на пиру — так я полагаю.

Мы торопимся несколько минут без помех, пока впереди не вырастает внутренняя сторона деревянного частокола. Мы в узком проходе между двумя хижинами, до стены ещё около тридцати метров. Я вижу встроенные в неё ворота. Без стражи. Ещё двадцать секунд — и мы на свободе.

Киан останавливает меня.

Мы стоим в тени почти целую минуту; хочется спросить, ноги так и зудят продолжать движение, но очевидно: Киан что-то высматривает. Я ничего не замечаю, и вдруг он кладёт мне руку на грудь, многозначительно оглядываясь.

«Доверься», — шепчет он, затем выходит на открытое пространство между хижинами и бревенчатой стеной, освещённое факелами.

Мгновение спустя появляется движение, и трое крупных кудлатых псов трусят к нему, окружая, пока он чешет их за ушами. Они спокойны, хвосты виляют. Явно хотя бы шапочно знакомы с Кианом, но и хорошо выдрессированы. Я осторожно ухожу глубже в тень.

Где-то в невидимой мне стороне открывается дверь, и раздаётся голос. Вопрошающий, но скорее весёлый, чем подозрительный. Появляется ещё один человек в белом плаще. Он старше Киана лет на двадцать, высокий и худой, с усталой шаркающей походкой. У него такой же посох, как у Киана, — он опирается на него тяжело, неторопливо бредя навстречу.

Мысленно я подгоняю Киана: делай что делаешь — и быстрее. Те два стражника вели меня куда-то; за ними наверняка скоро последует проверка. Если кто-то обнаружит моё исчезновение прежде, чем мы окажемся за стенами, я сомневаюсь, что нам удастся уйти далеко.

Киан отвечает на приветствие вновь прибывшего дружелюбным взмахом и улыбкой; двое встречают друг друга объятием и принимаются болтать с удручающей беспечностью. Псы улеглись на землю вокруг них, но по-прежнему в поле моего зрения. Всё ещё настороже. Я изо всех сил стараюсь не шевелиться.

Проходит напряжённая минута, пока я наблюдаю: оба выглядят совершенно расслабленно, и в какой-то момент старший говорит что-то такое, от чего Киан разражается смехом — кажется, его слышно за несколько миль. Разговор доносится до меня достаточно отчётливо, но помимо благодушного тона я не понимаю ни слова.

Наконец другой мужчина хлопает Киана по спине, напоследок ласково треплет каждого пса по голове и собирается уходить. Киан тоже треплет животных и снова обнимает спутника на прощание. Старик с тягостной медлительностью взбирается по склону прочь от стены, наконец огибает угол и скрывается из виду.

Псы, к моей тревоге, остаются.

Киан смотрит в мою сторону. Манит к себе. Я выхожу из тени, не сводя глаз со зверей у его ног. Вблизи они ещё крупнее. Они замечают моё приближение и дружелюбно виляют хвостами.

— Люди Руарка прибыли. Времени у нас мало. — Киан направляется к воротам, на этот раз с большей срочностью в шаге.

Мы проходим половину пути до стены, прежде чем сзади гремит команда.

— Stad! — В значении этого слова не усомнишься, как и в том, кому оно предназначено. Я оборачиваюсь и вижу рыжеволосого молодого воина, спешащего ко мне с наполовину поднятым копьём. Киан плавно выступает вперёд — на пути любого возможного удара.

Воин в растерянности запинается, в его глазах — узнавание. Он говорит что-то Киану, тот лишь качает головой и делает шаг вперёд. Воин повторяет — чуть настойчивее. Но он отступает, а Киан надвигается спокойно. Рука протянута. Шесть метров между ними. Три. Воин высок, мускулист и вооружён. У Киана только посох.

Другой мужчина поворачивается, чтобы бежать, но путь ему преграждают псы, зашедшие сзади. Они жуткие — молчат, но губы у них закатаны, обнажая внушительное число зубов.

Посох Киана обрушивается незнакомцу в основание черепа. Тот оседает на землю.

— Идём. — Человек в белом плаще звучит раздражённо, оставляя мужчину лежать в грязи. Псы остаются вокруг неподвижной фигуры, не обращая внимания на наш уход.

Тишина — пока мы шагаем к воротам. Проскальзываем сквозь них. Я жду криков тревоги, но из посёлка по-прежнему доносятся лишь слабые звуки музыки да возбуждённые, торжествующие голоса. Мы торопливо уходим прочь от факельного света по чёрной тропе, рассекающей поле, волнующееся пшеницей.

Через минуту в сумраке обозначаются два вороных коня, привязанных под одинокими деревом. Ни уздечек, ни сёдел. Киан отвязывает их и указывает на одного.

— Я не смогу… направлять, — шепчу я — хотя расстояние между нами и посёлком теперь немалое. Я не знаю ветусийского слова для «управлять».

— Тебе нужно только удержаться. Сможешь? — Он видит мою нерешительность. — Только честно.

Я жую губу. Качаю головой. Я всегда неплохо держался в седле, но понимаю, чего это потребует — особенно без седла. Я всё ещё слаб, и равновесие моё едва позволяет что-то большее, чем шаг.

Киан кивает с невозмутимым принятием, вскакивает на спину более крупного из двух животных и протягивает мне руку. Я неловко взбираюсь следом, крепко сжимая бока коня коленями и обхватывая рукой талию Киана.

— Готов?

Я собираюсь с духом. Даже держась за Киана, это будет изматывающе. — Да. Далеко?

Позади нас из посёлка доносится переполох. Крики. Какой-то колокол. Я вижу, как вдоль стен вспыхивают новые факелы.

Киан пускает коня в ход. — Далеко.

Мы уносимся галопом в ночь.

ЕСТЬ ОСОБЫЙ, НАРАСТАЮЩИЙ СТРАХ В ОСОЗНАНИИ ТОГО, что тебя преследуют. Какая-то далёкая часть меня всё ещё помнит игру в прятки во дворце Суус. Беготню по потайным переходам и просторным залам, побег от хихикающих сестёр. Сердце колотилось, когда их шаги становились всё ближе, а я сворачивался калачиком за каким-нибудь диваном или прижимался спиной к стене, надеясь, что они каким-то образом пройдут мимо. Это была просто игра — и всё же нет ничего, что порождало бы тревогу сильнее, чем жажда укрыться и знание, что тебя вот-вот обнаружат.

Лишь последующие годы научили меня истинному ужасу этого чувства. Они позволяют мне теперь преодолевать его и думать.

Большую часть этих первых нескольких жалких часов я именно этим и занята — борюсь с каждым тряским толчком нашего скакуна, снова и снова перебираю всё, что знаю, пока наконец не приходится признать: у меня попросту недостаточно сведений для выводов. Бёдра горят. Рука налита тяжестью, а другая всё ещё кажется живой — молит потянуться назад