Джульет Марильер - Сын теней Страница 114

— Лучше бы ей заснуть и не проснуться, — тихо прошептала Жанис, когда мы столкнулись с ней в дверях. — Ей будет очень больно. Слишком больно, чтобы терпеть и молчать. А он… — она кивнула в сторону неподвижной фигуры отца у маминого изголовья, — он проживает вместе с ней каждый спазм. Ему придется нелегко.

— Она попросила его вернуться в Херроуфилд. Повидаться с семьей. Она заставила его дать слово.

— Вот это да! Моя Сорча всегда была мудрой девочкой. Она прекрасно знает, что когда ее не станет, ему понадобится обрести новый смысл в жизни. До сих пор им была она, с того самого дня, когда впервые, давным-давно, ступила в его дом. Другая никогда не займет ее место. — Жанис вдруг посмотрела на меня внимательно и остро. — Где ты поранила губу, девонька? Тебе стоит ее подлечить. Тимьян отлично снимет воспаление. Но ты и без меня все это знаешь.

— А, ерунда, — ответила я и прошла вслед за ней в комнату.

Я не буду подробно рассказывать о маминых последних часах. Она уже одной ногой ступила на Новую Тропу и не осознавала большую часть происходящего. Она не видела застывший взгляд отца… Он же словно до сих пор не мог поверить, что теряет ее. Сорча не слышала, как Конор тихо пел в изножье ее постели, не замечала, что Финбар молча глядит в окно, а лицо у него — белее собственного крыла. Она не видела, как горе исказило крупные черты Лайама, не видела слез в глазах Падриака. Жанис входила и выходила, и темнокожая Самэра тоже. Она двигалась грациозно и неслышно, как лань, ее руки ловко справлялись с подушками, мисками и простынями, она зажигала свечи и разбрызгивала травяные отвары.

Шон сидел напротив отца и держал маму за руку. Эйслинг стояла тут же, ее буйные рыжие кудри были собраны в тугой пучок, а маленькое веснушчатое лицо серьезно и печально. Время от времени она клала руку Шону на плечо, он оборачивался к ней и слабо улыбался.

А вот Эамона не было. Эамон уехал из Семиводья. Вот вам, называется, и засвидетельствовал свое почтение, вот вам и принес извинения за Ниав. Накануне он всего лишь слегка отдохнул и подождал, пока оседлают свежего коня, а потом ускакал прямой дорогой в Шии Ду, оставив здесь всех своих людей. Это так на него непохоже, говорили вокруг. И так невежливо! Наверное, он получил скверные известия. Я воздерживалась от комментариев. Губу саднило, припухлость была отлично видна всем и каждому, а я чувствовала только огромное облегчение оттого, что мне больше не нужно с ним видеться.

Когда солнце поднялось высоко, мама снова пришла в сознание. Некоторое время она отчаянно кашляла, задыхалась, боролась за каждый вдох и изо всех сил пыталась побороть стоны. Тогда ее успокоил Финбар. Не прикасаясь к ней, просто смешав свои мысли с ее, он приглушил ее боль счастливыми воспоминаниями о прекрасных, невинных днях ее детства, честными, ясными видениями будущего. Он не случайно оставил свой разум открытым для меня, ровно настолько, чтобы я еще раз прочувствовала, как он использует свой дар для исцеления и облегчения страданий. Он не мог избавить маму от телесной боли, но мог помочь противостоять ей. Я делала то же самое, помогая Ниав, но Финбар оказался настоящим мастером, и я пораженно наблюдала, как он ткет для Сорчи пеструю ткань сменяющих друг друга видений, как любовно поет славу каждому дню ее жизни, как предвещает, что будет потом.

Она долго лежала на подушках и молчала, дыхание ее стало ровнее.

— Все уже готово? — прошептала она. — Вы все сделали, как мы хотели?

— Все приготовлено, — серьезно ответил Конор.

— Хорошо. Это важно. Людям надо попрощаться. Бритты не всегда это понимают, — она подняла глаза на отца. — Рыжий?

Он откашлялся, но не смог заговорить.

— Расскажи мне что-нибудь, — прошелестела она тише весеннего ветерка.

Отец в отчаянии взглянул вокруг, на молчаливых дядюшек, на Жанис и Самэру, тихо поддерживающую огонь в очаге, на нас с Шоном и Эйслинг.

— Я… я не думаю…

— Ну же, — поторопила Сорча, и мне показалось, она не замечает, что они с отцом не одни в этой тихой, пропахшей травами комнате. — Сядь вот здесь, на постель. Обними меня. Вот так, хорошо, любимый. Помнишь тот день, что мы провели с тобой вместе на диком морском берегу, где кроме нас были лишь чайки, тюлени, волны да восточный ветер? Ты тогда рассказал мне очень красивую историю. Я люблю ее больше всех остальных.

Тут только я по-настоящему ощутила, насколько же сильный человек мой отец. Он сидел с залитым слезами лицом, обнимал Сорчу и знал, что с каждым словом его истории она станет уходить все дальше, что когда он доскажет все до конца, его любимой не станет. Он знал, что ему придется разделить это самое интимное в жизни прощание со всеми нами. Но голос его оставался сильным и твердым, как большие дубы в наших лесах, а рука, гладившая маму по голове, двигалась плавно, как солнце по небесному своду.

Сказка, и правда, оказалась очень красивой. История о том, как один мужчина взял в жены русалку. Как он очаровал ее пением своей флейты настолько, что она забыла океанский простор и последовала за ним. Он прожил с ней три долгих года, она родила ему двух дочерей. Но тоска по морской пучине раздирала ее, и он, в конце концов, отпустил ее в море, потому что любил.

Тут отец запнулся. Сорча слегка вздохнула, закрыла глаза, а рука, которая до этого сжимала складку туники отца, пока он обнимал ее, разжалась и упала ему на колено. Стояла абсолютная тишина, словно все, кто находился в комнате, кто был в доме, даже дикие звери на озере на минуту затаили дыхание. И отец снова заговорил:

— Малышки-дочери Тобиаса выросли в прекрасных женщин и в должный срок выбрали себе мужей. Теперь в тех краях многие рождаются с темными, волнистыми, как водоросли, волосами, зоркими глазами и способностью отлично плавать. Но это уже совсем другая история.

Он немного поколебался, невидящим взглядом уставясь прямо перед собой, и я заметила, как сжалась его рука на мамином плече.

— Что же до самого Тоби, — сказала я, понимая, что кто-то должен закончить эту историю за него, — он думал, что с ее уходом его жизнь закончится. Он был уверен, что это конец. В некотором роде, так оно и было. Но колесо вращается снова и снова, любой конец является одновременно началом Новой Тропы. Так было и с ним.

— Каждый день он спускался к морю, сидел на камнях и смотрел на запад, в открытое море, — подхватил тихий, выразительный голос Конора. — И иногда — о, лишь иногда, — он доставал свою флейту и извлекал из нее несколько нот, кусочек танца или припев какой-нибудь старой, вспомнившейся ему баллады.

Падриак стоял рядом с братом, одной рукой обнимая Самэру.