Просто конец света - Анна Кавалли Страница 67

Такие правила, ничего не попишешь.

Джен садится к костру, спрашивает:

– Видимо, ты должен поделиться какой‐то невероятной мудростью, да, старик? Рассказать, что со мной будет, если я откажусь от жизни живяка? Дай угадаю: меня как‐нибудь жутко накажут?

– Не накажут – возьмут на службу, девочка. Как меня. Но служба эта хуже любого наказания. Может, даже жизни живяка.

Придется, дочка, рассказать Джен все. Придется вернуться к началу, к самому началу, к нам с тобой.

Ты не против, дочка?

I

Было оно или не было, правда то или нет, но отец отца сказывал да мать матери нашептывала, что под ходячими облаками, под частыми звездами да светлым месяцем стоял дремучий лес, такой древний, что помнил пору, когда не знали еще люди ни времени, ни смерти, ни ночи, ни дня.

Ку-ку, ку-ку, кукушка-кукушка, сколько мне осталось, сколько?

Небо – земля, небо – земля, небо – земля, небоземля, небзмля, быстрее, дочка! Только бы никто не дозвонился до милиции, только бы не нашли нас с тобой, Настенька, а то меня – под суд, а тебя – в морг. Скоро я все поправлю, еще немножко – и ты проснешься!

Потерпи, дочка.

В лесу тишина и прохлада, в лесу никто нас не найдет, давай сядем вот тут, на берегу Смородинки, посидим, давай я убаюкаю тебя да спою – помнишь, как в детстве?

(Ммммм – ммммм – с чего начиналась песня?)

Ты была самым смышленым младенцем на свете, веришь – всё понимала с рождения, говорить еще не умела, а смотрела так грустно и взросло, как будто тебе сто лет. Живность любила, голубей – особенно. На твой третий день рождения я выкупил голубятню у старого пьяницы в нашем дворе, мы ходили туда каждый день, ты тянула ручонки к птицам – помнишь, дочка, как мы играли, что голубятня – убежище и никто никогда нас там не найдет?

Ты боялась темноты и больше всего – леса за окном, и я пел тебе на ночь, чтобы отогнать дурные сны.

(Мммммм – ммммм – под небом голубым есть город золотой, с пpозpачными воротами и яркою звездой 38)

По дороге из театра домой желтое сияние фонарей за окном машины растекалось на твоем лице, выхватывало то нос, то губы, то рот, то глаза из синих сумерек, а я смотрел на тебя в боковое стекло и думал: как же это моей дочери уже восемнадцать? Что же это я, старик?

И вдруг – свет, свет, свет, так много света, а потом – пустота, выжженная криком в груди, и безмятежность в мертвых глазах жены, и твое запрокинутое лицо.

«Лобовое столкновение, вам повезло – царапинами отделались», – говорили в больнице. На вопросы о тебе отводили глаза, твердили «кома», «между жизнью и смертью», «делаем что можем», «надейтесь на лучшее, папа, надейтесь», «надежда умирает последней».

Через две недели после аварии я вдруг понял: врачи не помогут, никто не поможет, Настенька, и скоро заберут тебя у меня, навсегда заберут. Прогулял работу впервые в жизни, пошел бродить куда глаза глядят.

(Ммммммм – мммммм – а в городе том лес, все травы да цветы, гуляют там животные невиданной красы 39)

Лесная земля красная и влажная, пахнет свежей кровью, и повсюду ходят духи мертвецов, смотри не спугни, и любое желание, загаданное у Смородинки, исполняется. Конечно, это все бред, дворовые страшилки из детства, твердил я себе, да сам не понял, как оказался на берегу речки и подумал: чем черт не шутит? Как говорится, сказка – ложь, да в ней намек, да, дочка?

Встал на колени, просил – кого, сам не знаю, – вернуть тебя любую, главное – живую. Небо надо мной набухло чернотой, река зашептала что‐то на своем русалочьем языке, и все вокруг поплыло перед глазами. Такая была слабость, словно пошел сдавать донором кровь, да выкачали ее столько, что потеряю еще каплю – умру.

(Ммммм – ммммм – а в небе голубом горит одна звезда, она твоя, о, ангел мой, она твоя всегда)

«Звезды явно были на стороне вашей девочки!», «это чудо», «поздравляем!», «дочка вернулась с того света!».

Вот только ты, Настенька, смотрела волком, то плакала, то злилась, будто бы винила в чем‐то. Когда вышла из больницы, бросила Суриковский и рисование, гуляла где‐то допоздна. В нашей квартире без тебя да жены стояла тишина, такая глубокая, черпай ее хоть камазами – все равно останется столько, что хватит на пять жизней вперед.

Я не сразу понял, что́ с тобой, дочка, а когда узнал, что за «витаминки» ты принимаешь, было уже поздно. К веществам привыкаешь быстро.

Продал дачу, машину, японский телевизор, половину библиотеки, кое-что из мебели, искал экстрасенсов, целителей, врачей-наркологов, устраивал тебя на реабилитации да на духовные чистки. Ты то обещала бросить, клялась, что очередной срыв был последним, то смеялась в лицо, воровала – у меня, у соседей, у друзей семьи, и они один за одним становились бывшими, – дралась, кусалась, твердила «ненавижу» и «хоть бы ты сдох вместо матери», худела, серела, угасала, и чем меньше оставалось от тебя, тем меньше оставалось от меня.

(Мммммм – ммммммм – кто любит, тот любим, кто светел, тот и свят)

Второй раз в лесу очутился случайно, брел-брел и набрел на избушку, а внутри – зеленоглазая старуха. Пыль – так ее звали – сказала, что лес меня отметил, привел к ней, сидящей между той и этой стороной, избрал в тот самый день, когда я молил о возвращении дочери.

– Око за око, жизнь за жизнь, теперь ты – его, а он – твой, – приговаривала старуха.

Что‐то во мне умерло после первого перехода на ту сторону, треснуло, и из раскола выбрался наружу Крысолов.

Но ты, конечно, это не сразу заметила, Настенька. Да и я тоже.

(Ммммм – ммммм – пускай ведет звезда тебя дорогой в дивный сад)

Ночь за ночью я убивал тебя, дочка, душил, и из твоего посеревшего тела появлялась другая ты, моя ты, солнцеликая, а потом я просыпался, уходил в Гнездо отвести душу, надевал шкуру Крысолова. Пусть жизнь, обычная, не лесная, и превратилась в тоскливый морок, но у меня была та сторона – и от этого становилось легче дышать.

Однажды я решил: хуже не будет, если я откроюсь тебе, дочка. Если отведу в лес, сделаю односмертницей. Вдруг та сторона тебя излечит?