Просто конец света - Анна Кавалли Страница 61

Зачем упрямо загораться снова и снова, если финал очевиден?

– Я же говорила, – шепчет Катя.

– Предупреждала, – вздыхает.

– Хотела помочь, – качает головой.

– Еще не поздно спастись. Еще не поздно стать мной. Еще не поздно.

Я бы рассмеялась ей в лицо, наверное, рассмеялась – кажется, я раньше часто смеялась. Но меня больше нет. Я треснула, раскололась, разбилась. Я больше не я. Кто угодно, только не я.

Мертвая царевна из сумрачных сказок, которую никто не напоит живой водицей и не разбудит поцелуем.

Остывающий пепел, из которого больше не раздуть костра, как ни старайся.

Вечная мерзлота.

Каким было мое лесное имя? Какой была я? Была ли я? Была ли?

Больно, больно, больно. Так больно.

– Черт с тобой, – хриплю Кате. – Делай что хочешь. С нами, с собой, со мной. Мне все равно.

Лампочка вспыхивает в последний раз – и гаснет.

Центр управления полетами – майору Тому,

С вами нет связи, что‐то не так,

Вы слышите меня, майор Том?

Вы слышите меня, майор Том?

Вы слышите меня, майор Том?

Вы слыш…

Солнце. Ясно. Бархатцы. Оранжевые. Красивые. Стоит полюбить оранжевый. Новый любимый цвет – новая я. Мамочка стоит у калитки. Мамочка такая красивая, сама как солнышко. Мамочка говорит, что я изменилась. Стала лучше. Мамочке видней.

С ней высокий темноволосый парень. Парень дарит цветы. Вызывается проводить до дома. Помогает донести вещи. Мамочке он нравится, значит, нравится и мне. Нам теперь нравится одно и то же.

Кера знала, как зовут парня. Кера его не любила. Она думала про него плохие вещи – стыдно сказать, насколько плохие. Но какая разница? Кера больше не имеет права голоса, а значит, ничего не испортит. Кера больше не проснется.

Никогда.

Звучит как повод для праздника, да, мамочка? Конечно, мамочка, сейчас надену шапочку. Как скажешь, мамочка. Я люблю тебя, мамочка. Ты ведь тоже любишь меня, правда? Теперь ты видишь, что я могу быть хорошей? Все ради тебя, мамочка. Все ради нашей новой жизни.

Все ради новой меня.

Через три недели после смерти Кати

Матери на кухне сразу две: одна из плоти и крови, биологическая, другая – по ту сторону круглого зеркальца на железной ножке. Они смотрят друг на друга, синхронно берут ватный диск, смывают макияж, меняют уличное лицо на домашнее. Они меня не замечают. Игнорируют. Наказывают – за что, как всегда, непонятно.

На улице темнота стенает, рычит, мечется ураганным ветром и бьется в окна ледяным снегодождем. Стекла дрожат. Лампочка мигает, того и гляди электричество вырубится. Чайник начинает закипать, подсветка неоново окрашивает пузырящуюся воду в зеленый. Зеленый – цвет всего, что я сама у себя отняла и сама себе испортила, зеленый – лес, Кера, голубятня. Зеленый, зеленый, проклятый зеленый.

(темнота воет, воет, воет)

В обычное время я бы написала Рику – или даже пошла к нему (плевать на апокалипсис за окном). Но это было возможно, пока я делала вид, что другой Джен не существует, что она никому не может навредить. Обычное время закончилось после неудачного похода на ту сторону.

«Ты просто королева самооправданий и отрицания реальности, – слова Рика звучат в голове так громко, как будто он тут, рядом, вновь и вновь повторяет мне одно и то же. – Если что‐то черное, но тебе позарез нужно, чтобы оно было белым, – что ж, ты убедишь в этом себя на раз-два. Но есть и хорошие новости. Это больше не моя проблема. Считай, что мы умерли друг для друга».

Умерли, умерли, умерли.

(чайник кипит, кипит, кипит)

Десять SMS, пять звонков абоненту Darkness, my old friend – ни одного ответа.

Конечно, Рик разочаровался – это факт, константа, фундамент новой реальности. Хочется придумать себе какое‐нибудь наказание. Страшное, тяжелое, и чем страшнее и тяжелее, тем лучше. И одновременно – чтобы простили, приняли, сказали незаслуженное и потому такое желанное «ты совершала жуткие вещи, но ты не плохой человек, ты же хотела как лучше, правда хотела», обняли.

«Считай, что мы умерли друг для друга».

(щелк – докипел)

Промахиваюсь: лью кипяток себе на руку вместо чашки.

– Черт!

Сую руку под холодную воду. Внутри разгорается злое, отчаянное пламя, разливается жаром по венам, еще чуть-чуть – и выжжет меня изнутри, и останется только внешняя оболочка, а внутри – обуглившаяся пустота.

Биологическая и ее отражение сидят неподвижно. Разглядывают себя в зеркало. Как будто не заметили, что я обожглась. Интересно, они могли бы сказать, что делать? Дать совет? Больше все равно некому.

Ну давай, хотя бы посмотри на меня!

Они одеты в желтый свитер. Желтый – цвет разлуки, желтый – цвет измены, желтый – «самый праздничный цвет», говорил когда‐то папа, когда еще был папой, когда еще был.

Посмотри, посмотри, посмотри на меня!

Они включают телевизор.

– Британские ученые доказали, что зомбоящик хуже лоботомии, – говорю громко, но они не отвечают. Как будто я их личный призрак.

Черт возьми, посмотри!

На чашках – розы. Голубые лепестки, красные листья. Розы падают, розы взлетают, розы застывают в белой фарфоровой пустоте. Розы, розы, слишком много роз, столько бывает только на свадьбах и похоронах.

Ярость разгорается все сильнее, выступает по́том на висках, колется мурашками. Швыряю чашку в стену:

– Посмотри уже наконец!

Следом за первой чашкой – вторую, третью, четвертую. Квартиру заполняет звон.

Биологическая взвизгивает, подскакивает, зеркало падает на пол. Темнота за окном воет все громче, затапливает собой всю кухню. Электричество все‐таки выключилось, а вместе с ним, видно, и моя злость. Иссякла сама собой.

Щелкает колечко зажигалки. Ручной огонек дрожит в руках биологической. Она осматривает кухню, серебрящуюся осколками. Переводит взгляд на меня. В ее глазах чудится что‐то живое, что‐то испуганное и настоящее. Что‐то от мамы, а не матери – и тем более биологической.

Кажется, стена между нашими мирами треснула. Может, Кера была права: в каждом живяке скрывается живой.

– Я не хотела устраивать тут… это все, – говорю тихо. – Правда. Просто, кажется, я совсем запуталась и не контролирую себя. Все эти вспышки ярости, знаешь… иногда мне кажется, что я – бомба и вот-вот взорвусь. У меня ничего не осталось. И, кажется, никого. Только этот дом – и…

«И ты. Если позволишь». Вот что я хочу сказать – но мама уже исчезла,