Просто конец света - Анна Кавалли Страница 49

– Дочка, дочка! Настенька! – Крысолов тянет ко мне трясущиеся руки, хватает мокрыми от холодного пота ладонями, тянет к себе и шепчет: – Надо было тебе бежать от меня, бежать! Мне нет места рядом с тобой! Пролил кровь – значит, никакой той стороны, значит, ничего не будет, ничего.

Рик бросает на меня быстрый взгляд, колючий и какой‐то чужой, а сердце в груди начинает громко биться, уши закладывает.

«Пролил кровь – значит, никакой той стороны, значит, ничего не будет».

нет нет нет

это неправда это не может быть правдой

я не могу лишиться той стороны не могу потерять еще и ее

я не виновата ни в чем не виновата ни перед кем не виновата ведь в тот самый вечер в тот самый проклятый вечер я была не в себе я была вне себя я была не я

виновата другая я другая джен другая другая другая

я уже наказана ведь она внутри меня ведь она все еще внутри и я первая среди всех ее ненавижу первая желаю ей сгореть заживо захлебнуться виной утонуть в собственном отчаянии медленно мучительно утонуть

нет нет нет отпусти меня рик отпусти отстань

уйти уйти уйти

подальше от всех подальше от всего подальше от крысолова подальше от гнезда

прочь

небо осыпается слоится крошится побелкой давит давит давит вот вот и обрушится бетонной плитой и тогда поминай как звали

задыхаюсь морозным воздухом

вокруг снег снег снег один только снег

остановиться отдышаться отдышаться надо отдышаться

рик догоняет спрашивает как я говорит мы обязательно что нибудь придумаем обещает что все будет хорошо и однажды та сторона снова нас примет должен же быть способ туда вернуться

пожалуйста уйди лучше уйди не хочу тебе навредить

поздно слишком поздно другая джен просыпается снова просыпается

другая джен завладевает моим телом моим голосом мной

другая джен смеется рику в лицо хочет чтобы ему было больно больнее чем ей стыднее чем ей невыносимее чем ей

другая джен говорит с издевкой:

– Прибежал меня поддержать, да? Строишь из себя хорошего мальчика? Думаешь, я одна тут злодейка? Хватит врать, мы оба знаем правду. Ты всегда хотел избавиться от Керы. Ходил за мной годами побитой псиной, корчил из себя страдальца, когда мы с ней были вдвоем, ревновал – что, разве не так? Да ты ненавидел Керу больше всех! Признайся: наверняка радовался до смерти, когда она сдохла вместе с Катей, да?

ты молчишь ты не отвечаешь боже мой почему ты не отвечаешь

рик пожалуйста пожалуйста пожалуйста не слушай ее не слушай

ты же знаешь меня лучше всех ты должен догадаться что это не я это не я это не я

другая джен хохочет:

– Да ты даже не попытался мне помешать в тот вечер – хотя мог, правда? Хочешь, скажу почему? Потому что радовался до потери пульса, что я взяла на себя всю грязную работу, – у самого‐то кишка тонка. Так что не надо меня утешать, лучше себя утешь, мистер Я-Самый-Лучший-И-Самоотверженный-Друг. Если мы и застряли между мирами, то это в первую очередь твоя вина, твоя, твоя и только твоя. Иди порыдай в подушку, изрежь себя в мясо, если хочешь, но хватит лезть ко мне с задушевными разговорами и делать вид, что ты святой.

каждое слово другой джен бьет ножом

электрическим разрядом растекается по телу

рикошетит от меня к тебе от тебя ко мне

как она могла как посмела сказать все что сказала

как как как

ты пошатываешься как будто тебя ударили ты еще бледнее прежнего

твои глаза беспросветно черные и чужие

– А знаешь что, сестренка? – выдавливаешь из себя улыбку. – У меня тоже есть парочка интересных фактов о тебе. Ты просто королева самооправданий и отрицания реальности. Если что‐то черное, но тебе позарез нужно, чтобы оно было белым, – что ж, ты убедишь в этом себя на раз-два. Но есть и хорошие новости. Это больше не моя проблема. Считай, что мы умерли друг для друга.

Часть третья

По ту сторону

Через две недели и шесть дней после убийства Кэт

Сначала в бетон обращаются ноги. Потом каменеют руки и тело. Наконец сердце наливается ледяной тяжестью и перестает биться. Но я не умираю. Просто врастаю в родную панельку, становлюсь ее частью. Вокруг сереют такие же каменные люди-не-люди, дворовые, учителя, соседи, батя, целые бетонные блоки людей-не-людей.

Нам не плохо, не хорошо, не страшно, не радостно. Скорее никак. Бетон не чувствует, в этом вся фишка.

В серой тишине раздается голос. Зовет по имени:

– Руслан!

Сначала думаю, что это мама. А потом вижу изумрудный всполох глаз, косуху, белое лицо.

– Проснись!

Камень не может проснуться. Нюктова этого не понимает?

– Проснись! – ее пальцы касаются щеки.

Руки у Нюктовой холодные, но по телу расходится тепло, и сердце оживает. Я знаю, что ее больше нет, – даже во сне знаю, – но позволяю себя обманывать.

Она была другой. Не такой, как Мы. Соперницей, неприкасаемой принцессой Пьяного двора с «лесом головного мозга». Мы хотело – да, не хотели, а хотело – ее сломить, наказать, прибить, Мы хотело ей обладать просто потому, что она Нам не принадлежала.

А потом Нюктова превратилась в Кэт. Стала частью Мы. Вот почему никому, кроме Нас, нельзя было ее безнаказанно убивать. Мы хочет отомстить за себя. А я – за Нюктову. Потому что она не заслуживала Страны чудес, не заслуживала стать Кэт. В этом виноваты Мы. И я. В особенности я.

Любуюсь ей, живой и улыбающейся, хочу обнять, расспросить, но не могу: камень не может двигаться и говорить. Смотрю молча и вспоминаю первую встречу после того, как Нюктова превратилась в Кэт. Я тогда растерялся. В ее глазах – усталая пустота, тело стало хрупким, дотронешься неосторожно – и сломаешь. Захотелось защитить ее. Кэт. Мою Кэт.

Она наклоняется к уху:

– Про…

Взвизг электрогитары. Морщусь, открываю глаза. Нюктовой нет, Кэт и бетонных людей-не-людей – тоже, да и мое тело – просто тело. Видеть сны – одна из побочек пробуждения (я про настоящее пробуждение). Пока я был Мы и только Мы, не спал, а проваливался в темноту до утра, и все.

Снова взвизгивает электрогитара. Выругавшись, отключаю будильник, смотрю, который час. Шесть тридцать.

– Вставай, живо, – приказываю сам себе.

Никаких «еще поваляюсь в тепле, досмотрю сон, подумаю о своем», нет,