Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов Страница 44

Когда я проснулся на следующее утро, поезд стоял на большой станции. Я открыл железнодорожную римскую штору и разглядел название: Вологда. Моего соседа видно не было. Кровать напротив оказалась прибрана. Только бардак на столе и почти пустая бутылка дагестанского коньяка свидетельствовали, что вчерашний разговор мне не приснился.

Я пошел к проводнице и выпросил дорожный набор. Между прочим спросил, где мой сосед.

— А, генерал? Вышел утром в Коноше.

— А что у него там?

— Мне он не докладывается.

Одноразовой зубной щеткой, выданной проводницей, я почистил в туалете зубы, побрился одноразовой бритвой. Помылся до пояса холодной водой под рукомойником. Жаль, нельзя было сменить третьедневную уже рубашку.

На следующей станции — это был город Данилов — я прогулялся по перрону и купил в киоске свежие газеты. «Советский спорт» и «Литературку» уже разобрали, моя «Леснуха» на вокзал не поступала, там царил отраслевой «Гудок», а вот «Правду», «Известия», «Труд» и «Советскую Россию» я взял. В газетах все было как всегда: та самая речь генерального секретаря Порохова в Ленинграде, социалистическое соревнование в честь Тридцать четвертого съезда КПСС, происки сионистов, визит президента США Байдена на Кубу. Ни слова о вчерашних событиях в Коряжме не говорилось, ни петитом на последней строчке, никак — да я и не надеялся, что что-то появится. Оставалось только гадать: что там происходит? Ввели ли в город новые, верные советской присяге войска? Что делается со Стрункиным, спасшим меня? Как там директор Самойлов? Кагэбэшник Иван? Герой Соцтруда Парщиков? И ведь не позвонишь, не узнаешь. Попав в поезд, советский человек обычно словно выпадал из времени. Связь с внешним миром терялась. А даже если бы удалось мне дозвониться до Коряжмы — кто бы мне сказал правду?

Я допил, ради похмелья души, коньяк, доел бутерброды и снова залег спать. Поезд приходил в Москву только в шесть вечера, и больше ничего мне не оставалось. Перед прибытием я еще раз побрился и почистил зубы.

Поезд был проходящий, поэтому останавливался он на Каланчевке и стоял пять минут. Я приобнял на прощание проводницу и пошлепал к метро.

Площадь трех вокзалов на первый взгляд показалась мне такой же, как всегда: по разным направлениям суетливо спешил народ. В толпе преобладали мешочники из близлежащих областей, которые затарились за день в столице импортным и колониальным товаром и разъезжались с добычей к себе по домам. Спешили в свои Валентиновки и Малаховки дачники. Служащие из министерств и ведомств ныряли в прохладные ниши метро, устремляясь по домам, в спальные районы.

Но кое-что появилось новое, странное. Во-первых, явно больше милиции. По пути к «Комсомольской» я насчитал четыре патруля, некоторые даже вооруженные укороченными автоматами. И парни в штатском с проницательными взорами вперивались в лица проходившей публики. «Уж не связано ли усиление с событиями в моей Коряжме? — мелькнула мысль. — Да вряд ли, очень уж далеко».

Я решил заехать первым делом в редакцию. И домой, к жене, совершенно не хотелось — да и что я могу застать там, вернувшись без предупреждения? К тому же я считал нужным немедленно доложить о том, чему я стал свидетелем на Котласском ЦБК. И главное, узнать последние новости: что произошло там за минувшую ночь и весь сегодняшний день, пока я был оторван от жизни в поезде.

Номер «Лесной» обычно подписывали в пять вечера — если не было сверхсрочных событий типа смерти кого-нибудь из членов политбюро. Поэтому часа в четыре народ из редакции обычно уже расходился. Однако главный редактор Гиви и жена его, ответственный секретарь Танечка, часто засиживались в редакции до позднего вечера. Детей у них не было, и они (журналистский штамп, да у нас вся жизнь состояла из журналистских штампов) жили работой.

Я вышел на станции «Проспект Маркса» и длинным подземным переходом потащился в сторону своей улицы Двадцать Пятого Октября. Милиции в центре оказалось еще больше, чем на вокзалах, и востроглазые молодые люди в костюмчиках тоже никуда не делись, внимательно сканировали прохожих. Еще два таких встретились мне, пока я шел по Двадцать Пятого Октября.

Гиви, как я и предполагал, оказался в своем кабинете. Мария Максимовна уже ушла, и я без доклада заглянул к главному редактору. Он сидел за своим державным столом, на котором стоял транзистор. Из транзистора сквозь свист и шипение глушилок вещал диктор «Голоса Америки» — яузнал его гнусавую интонацию, но слов не смог разобрать.

Завидев меня, Гиви вскочил и бросился ко мне:

— Санечка! Ты живой! Вернулся! Мы пытались узнать о тебе! Звонили на комбинат, в обком, военным! Никто ничего не мог сказать! Как хорошо, что ты здесь!

И мы обнялись на пороге его кабинета. Мне было приятно, что хоть кто-то волнуется обо мне.

— А как там, в Коряжме? — нетерпеливо спросил я. — Что происходит? Что на комбинате? Живо ли руководство?

— Пойдем, — он увлек меня внутрь кабинета, тщательно закрыл двойную, обитую войлоком дверь. — Дела нехорошие, Саня. Полыхнуло повсюду.

— Да ты что?!

Вместо ответа он усадил меня у своего стола. Транзистор с выдвинутой на полную длину антенной гнусавил: «Произошли волнения на шахте имени Засядько. Шахтеры прекратили работу, вышли из забоев и начали на площади перед заводоуправлением бессрочный митинг. Поступила информация из непроверенного источника, что в Донецк стягиваются верные режиму войска…» Тут приемник совсем захрипел, заквакал, и Гиви досадливо выключил его.

— Давай лучше здесь, — ион включил свой компьютер. Набрал пароль, и, о чудо, на экране появилась стартовая страница Интернета — мне в жизни довелось ее видеть считаные разы, два или три.

— У тебя что, есть допуск к Сети? — поразился я.

— Да, Санечка, у всех главных редакторов есть, как и работников аппарата ЦК.

— И ты молчал! — упрекнул я его.

— Не положено болтать.

Гиви вошел на сайт Би-би-си. Там появился большой заголовок: ВОЛНЕНИЯ В РОССИИ. А чуть ниже — подзаголовки поменьше:

Забастовки на московских заводах ЗИЛ и Ленинского Комсомола

Рижский завод ВЭФ полностью прекратил работу

Остановлены все шахты Воркуты. На главной площади города проходит митинг

Советское руководство не появлялось на публике два дня, в Кремле всю ночь горел свет

По тревоге подняты войска Московского военного округа

МОЛНИЯ! Из непроверенных источников стало известно, что генсек Порохов госпитализирован в Кремлевскую больницу, диагноз — тяжелый инфаркт

Да, происходящее в стране было настолько захватывающим и удивительным, что корреспондентам Би-би-си рассказать про «мой» Котласский комбинат не оставалось даже места — а может, они и не ведали, что там тоже началось?

— Что