Стажер Зеркального сыска - Юлия Борисовна Гладкая Страница 38

внести, требовали фактически нового написания. Я послала список требуемых изменений и рукопись Перкинсу, который в то время был душеприказчиком Тома, и написала ему, что я не имею права вписывать в текст отрывки от имени Тома, и что же нам делать? Я подумала, что он мог бы вписать эти отрывки сам. Но он ответил, что «в сложившихся обстоятельствах» он считает, что мы должны отменить все это дело. Я думаю, что у него было право так поступить, но, по-моему, он сделал это с излишней готовностью и облегчением, и это действительно неправильно. [Письмо Эдварду Асвеллу, ноябрь 1953 года, Elizabeth Nowell Papers, Houghton Library].

Поскольку «Реки больше нет» является самым ранним примером нового направления в писательском творчестве Вулфа, она представляет значительный интерес для любого читателя его произведений. Помимо выразительных отрывков об утреннем движении по Ист-Ривер, о товарных вагонах американских железных дорог и о пейзажах верховьев Миссисипи, в ней можно увидеть, как Вулф экспериментирует с сознанием человека, совершенно не похожего на него самого, и делает это с симпатией. Книга представляет собой переход в 1936 году к созданию Джорджа Уэббера как зрелого, более сдержанного человека чувств в романе «Домой возврата нет». Хорошо, что она наконец-то вышла в свет.

Реки больше нет

Впервые опубликовано в 1983 году

Джордж проснулся в семь тридцать, на мгновение лег на спину и прислушался к биению своего сердца. Пальцами одной руки он нащупал пульс и сосчитал: «Раз-два-три-четыре» – огромный насос бился достаточно регулярно, пока не прозвучало «пять-шесть-семь» – его охватил безумный ужас: оно перескочило через один удар! Боже правый, он на мгновение затрепетал, как крыло, а теперь снова промахнулся, снова затрепетал, снова бьется… Джордж прижал горячие пальцы к запястью и прислушался. Его тошнило от страха! Пульс теперь бился в горле, как кувалда, он густо колотился, как приглушенный удар колокола в барабанных перепонках. Постепенно все стихло: пульс снова бился регулярно, пока судороги страха не прошли. Его приятное лицо вернулось к обычному спокойствию.

Я слышал, – подумал Джордж, – что можно пропустить два удара, и все равно человек будет жить. Я даже слышал, что он может пропустить три удара, и все равно человек будет жить. Но я слышал, что если он пропустит четыре удара, то человек умрет, сердце больше никогда не будет биться.

О Боже, подумал он, когда мучительный ужас вновь наполнил его душу, состоящую из такой горькой агонии, такой жажды жить и такого страха умереть, что все океаны мира не смогли бы вместить всю эту огромную бездонную сумму, и вся она зависела от биения усталого насоса!

Раз-два-три-четыре! Это всего лишь маленький насос, но он никогда не может остановиться, если он остановится хоть на полминуты, мы пропали. Великий Боже, знают ли люди об этом? Неужели они никогда не задумываются об ужасе сердца – этого маленького, хрупкого пульса насоса, единственного, что стоит между всем, что у них есть, к чему они стремятся, чего добиваются, и пустым небытием?

Неужели они никогда не лежат в одиночестве в этом огромном городе, как я лежал в одиночестве здесь много тысяч раз, и не слушают стук своего сердца?

Неужели они не знают, что на самом деле в мире нет ничего, кроме сердца? Что весь этот огромный город – не что иное, как сердце? Что жизнь всех живущих людей – не что иное, как биение сердца?

Неужели они никогда не лежали здесь в темноте и не думали об этом? Неужели они никогда не лежали здесь ночью во всех своих маленьких комнатах – в их жалких кроличьих норках из кирпича, в их головокружительных каменных башнях, ярусы над ярусами и этажи над этажами? В семи миллионах маленьких клеток людей, а в этих семи миллионах маленьких клеток людей – семь миллионов маленьких насосов, все бьются в семи миллионах клеток ночи, все соединяют семь миллионов ударов сердца с сердцем сна, все соединяют с единым биением сердца города?

Неужели они никогда не считали? Неужели они никогда не прислушивались? Неужели они никогда не слышали их в ночи, как я слышал их всех столько раз, отдавая свой пульс сну, тишине и течению реки, отбивая, как крошечные часы, обещание своего пульса к смерти?

Он неподвижно лежал на диване и слушал ровный гул транспорта на Первой авеню, расположенной всего в полуквартале от него: тяжелый грохот огромных грузовиков, с грохотом несущихся вниз за своим утренним грузом, и плавный, гулкий, похожий на снаряд звук автомобилей. Он видел все это тысячу раз: огромные ржавые грузовики, мелькающие мимо аляповатые такси, огромные лимузины, или моторы обычных марок, или скоростные родстеры, за рулем которых сидели уверенные в себе молодые люди, ехавшие в свои офисы из загородных домов.

О, уверенность, бдительность и смелость воли всех этих людей: все они проносились мимо с той же непреодолимой уверенностью, что и перед кишащим комплексом городской жизни… Но знали ли они? Знали ли они, что эта непобедимая воля к цели, вся эта гигантская энергия зависела от хрупкого, неуверенного биения сердца?

А все остальные – эти бесчисленные мотивы жизни, которые сейчас вбрасывались в этот истерзанный камень через туннели, ревущие со слепой скоростью поезда метро, которые с грохотом проносились по мостам, мчались на поездах, сползались плотной стеной по тупым рылам паромов, – которые вытекали из семи миллионов спящих клеток во всех плотных тесных закоулках городской жизни, чтобы потом броситься в семь миллионов других бодрствующих клеток работы, знали ли они? Они неслись сюда со всех концов света – поезда нации, несущиеся из Джорджии, из Новой Англии, поезда длиной в тридцать вагонов, которые всю ночь пробивали себе путь через весь континент – из Чикаго, из Сент-Луиса, из Монреаля, Атланты, Нового Орлеана и Техаса. Эти стремительные снаряды, наводящие мосты на Америку ударами поршней, горячим и яростным дыханием своей потрясающей езды, теперь бились у самого берега реки о перемычки города. Они были заполнены людьми, встающими – со скоростью шестьдесят миль в час, одевающимися – со скоростью шестьдесят миль в час, бреющимися – со скоростью шестьдесят миль в час, идущими по устланным коврами узким проходам между зелеными байковыми занавесками пульмановских спальных мест – со скоростью шестьдесят миль в час и садящимися за сытные завтраки в великолепных вагонах-ресторанах с окнами, пока огромный поезд разбивается о края этой благородной подворотни, заколдованной змеи реки Гудзон. Горячее дыхание громадного локомотива неистово бьется о крыши потрясающего города – и