Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов Страница 28

Дорожное движение выглядело очень скромно. Порой проезжали легковые «Форды» и «Эмки», прогрохотала по булыжной мостовой парочка грузовиков, процокали копытами две или три телеги — они везли почему-то длинные доски. На школе, которая в будущем станет номер двести девять и в ней лет через сорок будет учиться моя будущая жена, висел кумачовый лозунг: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!»

Можно было не бояться: дом номер сорок два по улице Некрасова, в котором жил Владислав Коломийцев в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, сохранился в неприкосновенности. Интересно, что представляет собой его квартира? Коммуналка, наверное. Тридцатидвухлетний советский гражданин, пусть даже кандидат наук, вряд ли мог претендовать на отдельную. В подобной, впрочем, жил в Москве в тридцать восьмом году Сергей Королёв. Да, в квартире маленькой, двухкомнатной, но отдельной. Но он служил тогда в секретном Ракетном институте. А тех, кто работал на войну, в СССР всегда баловали больше, чем тех, кто трудился за-ради здоровья народного.

Впрочем, когда будущего великого конструктора арестовали, комнату, которую он использовал под кабинет, сначала опечатали, потом вывезли-конфисковали оттуда всю мебель, а саму ее отдали другой семье, превратив квартиру в коммуналку… Что ж, скоро я увижу, как Страна Советов ценила (до ареста и последующей казни) моего двоюродного деда, ученого-генетика.

Судя по освещенности и интенсивности движения, день был будний и дело шло к вечеру. Впрочем, в то время не существовало привычных нам выходных по воскресеньям — трудились по непрерывному графику, каждый шестой день для конкретного гражданина выпадал выходным: совершенно не нужно ведь советским людям именно по воскресеньям отдыхать — зачем? Чтобы они в церкву ходили?!

Дом номер сорок два по улице Некрасова представлял собой классический пятиэтажный доходный дореволюционный дом, стоящий вплотную, бок о бок, с двумя такими же жилыми постройками. Дом небольшой, всего одна парадная, и вход не со двора, а прямо с улицы. Над входом козырек, подпертый вычурной чугунной решеткой в стиле модерн, и, разумеется, никакого домофона или консьержки.

В парадном оказалось полутемно и прохладно. Попахивало канализацией, керосинками, щами. На этаже располагалось всего по две квартиры — значит, точно коммуналки. Я поднялся на четвертый этаж. Из двери квартиры номер восемь торчал механический звонок с латунной надписью вокруг него, исполненной с дореволюционной вежливостью: «ПРОШУ КРУТИТЬ». А ниже — прибит список, аккуратно, по линеечке, каллиграфическим почерком расписанный и обрамленный в изящную крашеную рамочку:

БЕРШТЕЙН — один раз;

СМАИЛОВИЧИ — два раза;

ИВАНОВЫ — три раза…

И таких — восемь фамилий, и на предпоследнем, седьмом, месте — искомая:

КОЛОМИЙЦЕВЫ.

Звонить им полагалось семь раз.

Возможно, те, кто вскоре придет сюда ночью за моим дедом, тоже будут крутить эту рукоятку семь раз — чтобы не беспокоить прочий трудовой народ. А возможно, просто, наводя ужас на всех подряд, забарабанят в дверь.

Я покрутил рукоятку — звонок отозвался дребезжанием, похожим на то, как трещит велосипедный. Довольно быстро дверь отворилась. Передо мной предстала женщина, которая держала на руках карапуза лет двух. Она вопросительно смотрела на меня.

— Вы к кому?

Наверное, то была та самая тетя Талочка, жена моего двоюродного деда, лишившаяся в лагере всех зубов и умершая задолго до моего рождения. А мальчик у нее на руках — мой будущий дядюшка Юра. Я никогда не видел раньше фотографий Талочки, но почему-то безошибочно понял, что это она: ее отличало красивое, породистое лицо с тонкими чертами и длинные, тонкие музыкальные пальцы, которыми она держала малыша. Наверное, сама эта тонкость черт и пальцев была вызовом для окружавшей ее действительности, источником раздражения, с которым система в конце концов не смирилась и заморила ее в казахстанских лагерях.

Слава богу, мои собственные повадка и внешний вид здесь, в СССР, в тысяча девятьсот тридцать седьмом, не могли вызывать подозрений, потому что аристократическая кровь моей бабушки и дяди Владика разбавилась потом довольно сиволапым моим дедом, за которого бабуля вышла, а потом, еще раз, моим отцом из крестьян — поэтому выдался я в итоге коротконог, короткопал и сложение с лицом имел самое приземленное. К счастью, тут не подозрительное.

— Владислав Дмитриевич дома? — вопросил я.

Малыш у Талочки на руках таращился на меня удивленно и сурово. Он, видать, недавно плакал, и лицо его было разгоряченное, красное.

— Он на службе. А что вы хотели?

Ответ у меня был приготовлен:

— Вам привет из Краснодара. От сестры его, Татьяны Дмитриевны.

Женщина просияла:

— От Танечки? Да вы проходите! Вы только приехали? Пойдемте! Я напою вас чаем!

— Нет-нет, приехал я в Ленинград давно и сегодня в ночь снова уезжаю, но мне непременно надо поговорить перед отъездом с Владиславом Дмитриевичем.

— Пойдемте. Посидим у нас. Юрочка вас не обеспокоит. Он хороший и послушный мальчик. Верно, Юрочка?

Мы стояли в дверях, ведущих в квартиру. За спиной женщины угадывался длинный, уходящий вдаль коридор. Там шла обычная коммунальная жизнь, чем-то съестным, не высшего гастрономического пошиба, чуть ли не корюшкой, несло с кухни и бубнило радио. Какая-то старуха высунулась из одной из комнат и пристально посмотрела на нас, вслушиваясь в беседу.

Передо мной встала дилемма: можно было уйти и покараулить дядю Владика возле дома. Тем более разговор наш с ним явно не предназначался ни для каких посторонних ушей, включая Талочку. Но маячить на улице в охваченной шпиономанией стране было опасно — любой дворник или бдительный гражданин живо приведет ко мне милиционера. Да и пропустить я запросто мог свою цель — особенно тут, в Ленинграде, с его системой проходных дворов и черных лестниц. Владик мог прийти к себе в парадную откуда угодно, с любой стороны.

И я согласился зайти.

Комната, в которую меня провела Талочка, располагалась ближе всего к входной двери. Площади в ней было не более десяти метров, максимум двенадцать — зато потолки высоченные. В этой кубатуре располагалась, в нише под окном, родительская кровать — сейчас застеленная покрывалом. Перпендикулярно к ней, так, чтобы ночью можно было, не вставая, протянуть руку и успокоить младенца, — железная детская кроватка с шарами на спинках. А еще — круглый стол, вплотную придвинутый к супружескому ложу, и два венских стула с гнутыми спинками и ножками. Над столом свисала лампочка — в качестве абажура на ней была накручена газета. Довершала скромную обстановку сколоченная из досок книжная полка. Заставлена она оказалась в основном научными трудами: по биологии, медицине,