Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов Страница 26

но попадать под нее и терять на нее время я вам категорически не советую. Где остановиться переночевать — это ваша проблема, вы можете снять угол или даже обратиться в гостиницу, но я настоятельно рекомендую вам решить все ваши задачи на протяжении дня. Никаких связников и помощников на месте у вас не будет, никто в той эпохе не имеет о вас и вашей миссии ни малейшего представления. Попадетесь на чем-нибудь, проколетесь — станете еще одной жертвой охватившей ту эпоху шпиономании. Поэтому берегите себя. Теперь о возвращении. Как только вы захотите прервать свою миссию — по причине того, к примеру, что вы посчитаете ее выполненной или сочтете, что вашей жизни угрожает фатальная опасность, — вы можете подать сигнал об эвакуации. Мы постараемся вытащить вас немедленно, но буду откровенен: нам не всегда это удается произвести мгновенно и порой испытатель, попавший в трудную, опасную ситуацию, должен там, в поле, выкручиваться сам. И, буду совсем честен перед вами, выйти сухими из воды удается не всем. Да, случаются жертвы. А также те, кого нам так и не удается вытащить из прошлых эпох, — невозвращенцы. Еще раз замечу: то, что будет происходить с вами на месте, будет совсем не сном, из него нельзя будет выскочить, просто проснувшись. Путешествие будет опасным — поэтому вы можете от избранной вами миссии отказаться. Итак?

— Нет, я хочу продолжать.

— Прекрасно! Теперь нам остается придумать кодовое слово, которое вы должны будете произнести, когда завершите миссию или же в случае угрожающей вам чрезвычайной опасности. Надо что-то, что не используется в обычной жизни, что вы не произнесете вдруг случайно.

— «Брависсимо», — сказал я. — Пусть кодовое слово будет «брависсимо».

— Что ж, — он пожевал губами и повторил его, примеряя на вкус. — Будем надеяться, что вы не отправитесь там в театр и не станете вслух восторгаться постановкой.

Коридор, по которому мы шли, заканчивался. Он перестал закругляться, пошел по прямой, а впереди, там, где он завершался, сиял какой-то сильный, даже ослепительный свет и раздавался машинный гул — словно бы гудение многочисленных мощных трансформаторов. С каждым нашим шагом гул становился все громче, а свет впереди — все ярче.

— И вам следует помнить: изменения, которые вы собираетесь произвести в прошлом, — они необратимы. И они совершенно необязательно приведут именно к тем последствиям, на которые вы рассчитываете. Возможно, эффект наступит противоположный, нежели тот, на который вы рассчитываете.

— Спасти чью-то жизнь — всегда благо.

— Э, не скажите! — засмеялся мой спутник. — А если спасенный вами человек изобретет некое смертельное оружие? Или станет новым Гитлером или Пол Потом?

— Мой не станет.

— Впрочем, не будем предаваться схоластическим дискуссиям. Хочу только сказать, что насильственные изменения в прошлом порой дают непредсказуемые результаты, и главное — они необратимы.

— Но вы-то знаете, что я хочу совершить? И если меня в прошлое отправляете — значит, одобряете это?

— Никто всех последствий просчитать не может, — туманно ответствовал сопровождающий.

И тут мы наконец оказались у цели. Перед нами предстал гигантский и очень ярко освещенный зал. Его купол простирался куда-то вверх, словно цирк. Центральное положение в помещении занимало огромное, метров в десять вышиной, кубическое сооружение. Именно к нему подползали по полу те кабели, которые шли в коридоре, — но подобных коридоров, выходящих в «цирк», оказалось штук семь, и из каждого толстенные провода в толстенной оплетке змеились в направлении куба. Чтобы о них не спотыкались, поверх кабелей были устроены деревянные отмостки, по которым можно было перешагивать.

У самого куба, спинами к нам, сидело трое в белых халатах — одна из них женщина. Перед ними расстилался (другого слова не подберу, именно расстилался) громадный пульт с множеством лампочек, тумблеров и экранчиков, на которых выписывали синусоиды и круги осциллограммы. Пульт выглядел как из недавнего прошлого, из тех же шестидесятых — во всяком случае, ни единого компьютерного монитора перед испытателями не светилось.

Именно куб издавал тот равномерный гул, который мы слышали всю дорогу и который тут, рядом с ним, становился очень громким и почти невыносимым. Венчала куб высокая, метр-полтора, штанга с изоляторами, на которую был насажен нестерпимо блестящий медный шар около метра в диаметре. Еще одна штанга вырастала прямо из бетонного пола метрах в семи от нее. На ее макушке, на одной высоте с первым, сиял еще один шар точно такой же величины. А между этими сияющими колобками размещалось кресло — настоящий ложемент наподобие тех, в которых стартуют космонавты. Кресло было накрыто прозрачной пластиковой крышкой. К нему вела основательная, широкая алюминиевая лестница. Мы подошли к ее изножью. Лестница напоминала зиккурат, Вавилонскую башню, лестницу Иакова.

— Скажите, что это? — спросил я у спутника. — Где мы?

— Это? Совершенно секретный НИИ темпоральных исследований. Находится в закрытом городе Печоры-двенадцать.

— Никогда о таком не слышал.

— Правильно. Потому что это реальность, параллельная вашей. Здесь все тот же две тысячи двадцать первый год, только сохранился Советский Союз и исследования в области путешествий во времени увенчались успехом… Впрочем, у нас мало времени, скоро окно входа закроется, вам пора. Поэтому прошу, — и ученый сделал приглашающий жест в сторону кресла, венчающего зиккурат.

И тут я дрогнул.

— А у вас, простите, несчастные случаи на стройке были? — от смущения и неуверенности я использовал в конструкции вопроса цитату из популярной советской комедии шестидесятых годов. Почему-то показалось, что мой конвоир так лучше поймет.

— Что вы имеете в виду? — непонимающе нахмурился эскортер.

— Давала ли сбой ваша замечательная техника? И испытатель вдруг оказывался не в том времени, куда стремился? Или его вовсе, — короткий смешок, — испепеляло?

— Вероятность фатальной аварии составляет две тысячных процента.

— Значит, шанс на успех — девятьсот девяносто восемь из тысячи?

— По статистике, именно так. Вы желаете отказаться?

— Нет уж. Шансы хорошие. Давайте начнем, раз пришли.

Он повторил приглашающий жест в сторону лестницы и кресла. Я пошагал первым, он — за мной, а следом из-за пульта встала женщина. Я увидел ее лишь краем глаза, и она показалась мне молодой и очень красивой.

Мой провожатый распахнул передо мной плексигласовый фонарь и молвил: «Прошу». Я неловко стал укладываться спиной вперед. Женщина поднялась за нами к ложементу, и да, она выглядела прекрасной, и еще от нее необыкновенно пахло — какой-то забытый запах из молодости: тех французских духов, которые каким-то чудом проникали в СССР, что-то легкое, навроде «Диориссимо». А может, то была и вовсе «Красная Москва».

Когда я устроился в кресле, женщина наклонилась ко мне — ее прелестность оказалась совсем близко и почти ослепляла, и