Стажер Зеркального сыска - Юлия Борисовна Гладкая Страница 23

Дал ли ты коню силу?

Облек ли ты шею его громом?

Можешь ли ты заставить его бояться, как кузнечика?

Слава ноздрей его ужасна.

Он бьет копытами в долине и радуется силе своей:

Он идет навстречу вооруженным людям.

Он насмехается над страхом и не боится,

И не отступает от меча.

Колчан бьется о него, сверкающее копье и щит.

Он с ожесточением и яростью глотает землю;

И не верит, что это звук трубы.

Он говорит среди труб:

«Ха, ха»; и чует вдали битву,

Гром вождей и крики.

Это радость – радость торжественная и победная, суровая, одинокая, вечная, в которой есть вся глубина и смирение человеческого удивления, чувство славы и благоговения перед тайной мироздания. Ликующий крик срывается с наших губ, когда мы читаем строки о славном коне, и радость, которую мы испытываем, дикая и странная, одинокая и темная, как смерть, и более великая, чем нежная и прекрасная радость, которую описывали такие великие поэты, как Геррик и Феокрит.

III

Как Книга Иова и проповедь Екклесиаста являются, каждая по-своему, высшими историями одиночества человека, так и все книги Ветхого Завета в целом представляют собой самую заключительную и глубокую литературу об одиночестве человека, какую только знал мир. Поразительно, с каким единством духа и веры жизнь одиночества запечатлена в этих многочисленных книгах – как она находит свое полное выражение в песнопениях, песнях, пророчествах и летописях стольких людей, столь разных и столь индивидуальных, каждый из которых открывает какой-то новый образ тайного и самого одинокого сердца человека, а все вместе создают единый образ его одиночества, несравнимый по своему величию и великолепию.

Полное, всестороннее единство этой концепции одиночества человека в книгах Ветхого Завета становится еще более поразительным, когда мы начинаем читать Новый Завет. Ибо, если Ветхий Завет становится летописью жизни одиночества, то Евангелия Нового Завета с тем же чудесным и непоколебимым единством становятся летописью жизни любви. То, что Христос говорит всегда, то, от чего Он никогда не отступает, то, что Он говорит тысячу раз, тысячу раз по-разному, но всегда с главным единством убеждения, – это: «Я сын Отца Моего, а вы – братья Мои». И единство, котороесвязывает нас всех вместе, которое делает эту землю семьей, а всех людей братьями и сыновьями Божьими, – это любовь.

Поэтому главная цель жизни Христа – уничтожить жизнь одиночества и утвердить на земле жизнь любви. Для всех должно быть очевидно, что когда Христос говорит: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное», «Блаженны скорбящие, ибо они утешатся», «Блаженны милостивые: ибо они получат милость», – Христос не превозносит здесь смирение, скорбь и милосердие как добродетели, достаточные сами по себе, но обещает людям, обладающим этими добродетелями, самую богатую награду, которая когда-либо предлагалась людям, – награду, обещающую не только земное наследство, но и Царство Небесное.

Таков был конечный замысел жизни Христа, цель Его учения. И смысл ее заключался в том, что жизнь одиночества может быть навсегда уничтожена жизнью любви. Или, по крайней мере, таков был смысл, который я вложил в его жизнь. Ведь в последние годы, когда я так много жил один и так хорошо познал одиночество, я много раз возвращался назад и перечитывал историю слов и жизни этого человека, чтобы понять, смогу ли я найти в них смысл для себя, образ жизни, который был бы лучше того, что я имел. Я читал то, что он говорил, не в настроении набожности или святости, не из чувства греха, не из чувства раскаяния, не потому, что его обещание небесной награды имело для меня большое значение. Но я попытался прочесть его голые слова просто и обнажено, как мне кажется, он должен был их произнести, и как я читал слова других людей – Гомера, Донна, Уитмена и автора Экклезиаста, – и если смысл, который я вкладываю в его слова, кажется глупым или экстравагантным, по-детски простым или банальным, то мои ничем не отличаются от того, что думали десять миллионов других людей; я изложил все так, как видел, чувствовал, находил для себя, и ничего не пытался добавить, убавить или изменить.

И теперь я знаю, что хотя путь и смысл жизни Христа намного, намного лучше, чем мой собственный, я все же никогда не смогу сделать его своим; и я думаю, что это относится ко всем другим одиноким людям, которых я видел или знал – безымянным, безголосым, безликим атомам этой земли, а также Иову, Каждому Человеку и Свифту. И сам Христос, проповедовавший жизнь в любви, был так же одинок, как и все, кто когда-либо жил. Но я не могу сказать, что он ошибался, потому что проповедовал жизнь любви и общения, а жил и умер в одиночестве; я также не осмелюсь утверждать, что его путь ошибочен, потому что миллиарды людей с тех пор исповедовали его путь, но так и не последовали ему.

Я могу лишь сказать, что не смог сделать его путь своим. Ибо я обнаружил, что постоянной, вечной погодой в жизни человека является не любовь, а одиночество. Любовь сама по себе не является погодой в нашей жизни. Она – редкий, драгоценный цветок. Иногда это цветок, который дает нам жизнь, который пробивает темные стены нашего одиночества и возвращает нас к общению с жизнью, к семейству земляков, к братству людей. Но иногда любовь – это цветок, который приносит нам смерть; от него мы получаем боль и тьму; в нем могут быть и увечья души, и безумие мозга.

Как, почему и каким путем придет к нам цветок любви – с жизнью или смертью, победой или поражением, радостью или безумием, – не может сказать ни один человек на этой земле. Но я знаю, что в конце, навсегда в конце нас – бесприютных, бездомных, без дверей, гонимых жизнью скитальцев, одиноких людей – ждет мрачный облик нашего товарища, Одиночества.

Но старые отказы отпадают, старые клятвы остаются – и мы, бывшие мертвыми, воскресаем, мы, бывшие потерянными, снова находим, и мы, продавшие талант, страсть и веру юности на хранение мертвецам без плоти, пока не испортились наши сердца, не растратился наш талант и не угасла наша надежда, кровью отвоевали своюжизнь