Порождения тьмы - Барбара Хэмбли Страница 2

Но субботний бал-маскарад в Уиклифф-хаусе пропустить никак нельзя – в конце концов, там будет мистер Винтерсон, внушающий большие надежды. На тётю Лавинию, которая в этот сезон вывозила одну из своих дочерей, положиться было нельзя (тётя Гарриет, которая со своим мужем-адвокатом удобно устроилась в Мейда-Вейл, вообще не рассматривалась). Лидии оставалось лишь надеяться, что ишиас тёти Изабеллы быстро пройдёт, но, как заметила после обеда тётя Лавиния, раньше болезнь всегда затягивалась: «Попомни мои слова, милочка, она не поправится до конца сезона, и тогда, если Эмили повезёт, её мать припишет себе все заслуги, если же до конца августа помолвка не состоится, виновата будешь ты».

Лидия закрыла глаза и откинулась на обитую плюшем мягкую спинку сиденья – по счастью, в купе первого класса она ехала одна. В волшебных сумерках весеннего вечера проплывали огни Дидкота. После чая с тётушками у нее мучительно разболелась голова.

Лидия сбежала из их мира в семнадцать лет, чтобы поступить в Оксфорд – к ярости богатого отца, лишившего её наследства, – и несколько лет назад она порвала бы полученную от тёти Изабеллы записку, нимало не заботясь о судьбе Эмили.

Но в январе 1912 года, семнадцать месяцев назад, Лидия сама стала матерью. И хотя она не собиралась вступать в ряды ослеплённых любовью родителей, для которых первые шаги их ребёнка интереснее изучения гормонов гипофиза, всё же теперь она понимала тётку лучше, чем когда-либо прежде. И, что ещё удивительней (отметила она с отстранённым любопытством), сейчас она предвкушала возможность поиграть с дочерью в бирюльки почти с тем же нетерпением, как и возвращение к работе над статьей. Очень на неё не похоже.

Неужели доктор Миллуорд (который недавно в статье, опубликованной в «Журнале британского фольклора», назвал Джейми «слепым и бесплодным софистом») был прав, заявляя, что запущенные беременностью гормональные изменения влияют на процессы, происходящие в женском мозге?

При этом его понимание вампиров было далеко от реальности. С тех пор как в 1907 году (том самом, когда Джеймса шантажом вынудили работать на лондонское гнездо) она впервые увидела вампира, ей четыре раза доводилось общаться с немёртвыми по разным поводам, и она подозревала, что доктор Миллуорд, при всей его образованности, ни разу в жизни не говорил с вампирами. Шесть лет назад Джеймс Эшер, несмотря на свое увлечение фольклором и филологией, не верил в вампиров точно так же, как не верил в то, что луна сделана из молодого сыра, и Миллуорд с уничтожающей критикой обрушился на его монографию о происхождении некоторых балканских поверий, связанных с неупокоенными мертвецами. За деревьями замелькали огни Оксфорда, и Лидия решила, что позже вечером, когда придёт время писать Джеймсу в Венецию, она упомянет об этой встрече. Его повеселит и бахвальство Миллуорда, и гнев потрясённого ученого, которого сравнили с модной шарлатанкой-спиритуалисткой…

По-прежнему размышляя о немёртвых, она вышла из поезда и сразу же поняла, что что-то случилось. Элен, которая служила у неё горничной ещё в то время, когда Лидия жила в родительском доме в Уиллоби, никогда не приходила на вокзал встречать поезда. В тех случаях, когда Лидия ездила в Лондон одна (совершенно благопристойное поведение, как не уставала она напоминать своим тётушкам и прочим знакомым со старомодными взглядами), её встречал Джеймс на нанятом кэбе – экипажа у Эшеров не было. Если Джеймса не было в Оксфорде, вместо него на вокзале её ждал Мик Белл, садовник. Но когда Лидия, слегка прищурившись, оглядела платформу в поисках силуэта, по форме и расцветке похожего на Мика (она не имела ни малейшего желания надевать очки там, где её видят посторонние), то увидела, что к ней, расталкивая расходящихся пассажиров, бежит не только Мик, но и Элен, а также горничная Бетти, миссис Брок (няня Миранды) и, что самое невероятное, женщина, похожая на их кухарку, миссис Граймс, а вслед за ней – посудомойка Тилли.

Миссис Граймс? У Лидии похолодело в груди. Многолетняя привычка обходиться без «фонарей», как выражались девочки в школе, приучила её почти безошибочно распознавать людей по походке. И на этот раз она угадала верно – к ней бежала миссис Граймс. Но почему она здесь?

Они бы никогда не оставили Миранду с одной только Нэн…

Руки и ноги вдруг заледенели.

Нет.

Она бросилась им навстречу, задыхаясь от страха и волнения, и лишь чудом ни с кем не столкнулась.

– Что случилось?

– Клянусь, мэм, я не знаю! Я был в саду, так что в дом никто не мог войти…

О, господи…

Дурнота. Потрясение. Ужас.

– Мисс Лидия, я принесла им ужин в семь часов…

– Мы все были на кухне, мэм, и я даже представить не могу, как кто-то мог забраться в дом…

– Что случилось? – Лидия подавила желание схватить кухарку за плечо и отвесить ей оплеуху.

Не может быть…

Высокая горничная с заплаканным лицом протянула ей сложенный лист бумаги:

– Это лежало на её подушке, мэм.

Записку скрепляла печать красного воска с изображением женщины, сажающей дерево, – Лидия держала листок у самых глаз, поэтому видела все мелкие детали, выхваченные светом газовых фонарей. Печать была сломана. Слуги уже прочли послание.

Джейми работал со старинными рукописями, и благодаря ему Лидия знала (помимо всего прочего), как выглядит почерк шестнадцатого века.

Мадам,

Ваша дочь и служанка живы и здоровы, им не причинят вреда. Но мне необходимо поговорить с вами, и чем быстрее, тем лучше.

Гриппен

2

Ледяной страх превратился в жгучий ослепляющий гнев.

Гриппен.

Хозяин Лондона. Он умер в 1555 году, а в 1666 стал правителем и прародителем лондонских вампиров.

Лидия смяла записку, и затвердевший воск врезался в ладонь подобно ребру монеты. Где-то в глубине души, где ещё сохранялось спокойствие, она понимала, что Джеймс не по своей воле познакомился с лондонским гнездом и его зловещим хозяином. Но все же на мгновение она возненавидела не только Гриппена – того человека, то существо, ходячий труп, чья рука выводила буквы, – но и Джеймса.

Шесть лет назад лондонские вампиры разыскали Джеймса, и к тому времени, как сделка подошла к концу, они оба настолько приблизились к смерти, что ощутили прикосновение кончиков её крыльев.

Гриппен…

Её била дрожь, словно майский вечер сменился вдруг морозной зимой.

– Мик, пожалуйста, заберите мои вещи.

Джеймс посмеялся бы над ней, если бы узнал, что ради нескольких часов в Лондоне она взяла с собой саквояж, куда уложила рисовую пудру, румяна, тушь, ананасовую воду, розовую воду и глицерин, шелковую шаль, шерстяную