Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов Страница 85

Софья бережно протёрла каждую игрушку — стеклянные шары, звёзды, пирамидки — и повесила их на ёлку. Закончив, добавила ещё лучин вокруг дерева. Свет заиграл в игрушках, дробясь весёлыми искрами. Она порылась в рюкзаке, достала два мятых пластиковых стаканчика и тёмную бутылку с узким горлышком, обёрнутым потёртой фольгой. Поднесла её к свету, прищурилась, точно знаток, и с торжественным видом прочла:

— «Советское шампанское»! Выпью тебя, чем бы ты ни было!

— Мне нальёшь? — прошелестел слабый голосок из-под груды одеял, тонкий, будто ветер, пробирающийся сквозь щели. Сова замерла, а потом чуть не подпрыгнула от радости. Ей захотелось выдернуть мальчишку из постели, стиснуть его в объятиях, прижать к себе так крепко, чтобы он почувствовал её тепло сквозь всю эту хворь. Но она сдержалась — лишь повернулась к нему, расплываясь в широкой, почти детской улыбке.

— Конечно! — Бутылка с шипением откупорилась, пена брызнула на пальцы, и Софья разлила искристый напиток по мятым стаканчикам. Один протянула Руслану. Его рука, дрожащая, бледная, выскользнула из-под одеяла и неуверенно сжала пластик. — Ну! С Новым годом! С новым счастьем! За то, что ты наконец-то пошёл на поправку! Ура!

— Ура… — еле слышно выдохнул Руслан, поднёс стакан к губам и сделал крохотный глоток. Потом, помедлив, спросил: — А что такое Новый год?

Сова опешила, уставившись на него.

— Как это — не знаешь? Это же… — Она запнулась, подбирая слова. — Это когда провожаешь старый год и встречаешь новый. Подсчитываешь время миру, в котором живём. Надеешься, что впереди ещё много таких годов, полных чего-то хорошего…

— А! — Глаза Руслана блеснули слабым воспоминанием. — Батюшка в Юрьеве говорил, что идёт две тысячи сорок пятый год от Рождества Христова. Значит, теперь будет сорок шестой, потом сорок седьмой…

— Нет-нет! — Софья энергично замотала головой, одним махом осушила свой стаканчик и тут же плеснула ещё шампанского. Пузырьки защекотали горло. — Ваш батюшка ничего не смыслит! Глупый он, вот и всё. Мир теперь другой, новый, понимаешь? И отсчёт должен быть свой, а не от какого-то там Рождества, о котором никто толком не знает. Сейчас был двадцатый год после Войны, а теперь — двадцать первый. Вот так! С чистого листа начинаем.

— Здорово… — протянул Руслан, но в голосе его не было радости, только тень усталости. — У нас в Юрьеве ели росли прямо у крепостных стен, но мы их не украшали. Игрушек вообще не было. Помню, Машка с Игорьком, соседские, играли деревянными фигурками — дядя Василий им вырезал из поленьев. А таких, красивых, как у тебя… такого не видел.

— А у нас с отцом… — Сова замолчала, глядя в свой стакан. Пальцы сжались, шампанское плеснулось через край. Она залпом выпила его, и внутри разлился жар, а в горле встал ком. Воспоминания о папе резанули, как нож, — захотелось разрыдаться, но она стиснула зубы. Ей тяжело, да, но Руслану, с его шрамами и скрытым прошлым, в сто раз хуже. — У нас была традиция. Пока я была маленькой, отец каждый год приносил ёлку и где-то добывал игрушки. Мы проводили этот день вместе. Всегда-всегда… пока… только вот в этом году…

Голос её дрогнул, и она замолчала, глядя на ёлку. Игрушки мерцали в свете лучин, отбрасывая тёплые блики на стены подвала, но за этими огоньками проступала тень — пустота, оставленная отцом, и холодный ветер, что гудел где-то наверху.

— Со мной? — переспросил Руслан. Его голос, слабый, но твёрдый, прорезал тишину подвала. Он смотрел на Сову слишком серьёзно, слишком глубоко для своих двенадцати лет, и в этом взгляде было что-то, отчего её сердце сжалось ещё сильнее. Слёзы подступили к глазам, и она резко отвернулась, пряча лицо в тени.

— Без него. Без отца, — выпалила она, слова вырвались быстро, будто обжигая горло. — Это первый Новый год без него, а я… я даже не могу пока…

— Отомстить? — тихо, почти виновато уточнил Озимов. Он осторожно опустил свой полный стаканчик на пол, пластик стукнулся о бетон с лёгким звоном, и уставился в потолок, где плясали тени от лучин. — Извини меня.

— За что? — прошептала Сова. Плечи её дрогнули — раз, другой, а потом затряслись неудержимо. Сначала всхлипы были тихими, еле слышными, но вскоре они переросли в громкие, надрывные рыдания. Она плакала навзрыд, не в силах остановиться. Тоска по отцу, что копилась месяцами, вырвалась наружу, подстёгнутая шампанским, размягчившим её броню. Раньше она никому не показывала слабости, а теперь просто не могла держать её в себе.

— За то, что задержал, — отчётливо, с какой-то взрослой ясностью сказал Руслан. — Я не знаю, почему пошёл за тобой. Может, твоя смелость, твоё упорство… Но я подвёл тебя. Сразу.

— Ты болел, — Софья пожала плечами, шмыгнув носом. Слёзы всё ещё катились по щекам. — Ты не мог это остановить. Это же болезнь…

— Это не болезнь, — еле слышно, почти шёпотом возразил мальчик.

— Что? — Сова резко повернулась к нему, заморгала, не веря ушам. Ей почудилось? Но Руслан поднял взгляд — прямой, твёрдый, — и повторил:

— Это не болезнь.

— Но… — Она нахмурилась, вытирая рукавом мокрые щёки. — Ты лежал два месяца! Без сознания, в жару, весь в поту, тебя трясло… Как это — не болезнь?

— Не болезнь, — он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то странное, почти жуткое. Теперь он доверял ей — после того, как она два месяца выхаживала его, не бросив в этом холодном подвале. —