Сабатон. Системный приручитель 4 - Алексей Пислегин Страница 67

Главное, что Анюта отреагировала. Отстранилась от меня, схватила фляжку двумя руками — и принялась жадно пить, сопя носом и обливаясь.

Одновременно пить и плакать невозможно, тело сбивается с шаблона. Будто игла на виниловой пластинке переходит с одной дорожки на другую. Раз — и музыка изменилась.

Анюта оторвалась от фляжки и тяжело задышала, пытаясь восстановить дыхание. Громко хлюпнула носом — и наконец-то осмысленно посмотрела на меня. Глаза раскраснелись, слезы оставили на щеках грязные дорожки. И даже не понятно, где девочка успела так учучькаться.

Хотя, чего я — она же весь день то на полу играла, то на траве. Чуть ли не землю носом рыла, блин.

— Дядь Никит… — сказала она тихо. Тут же икнула. И закончила мысль очень своеобразно. — У?

— Жалко? — спросил я доверительно. Мягко, но не пытаясь сюсюкать.

— У-у.

Я принял это за согласие.

Теперь, главное, подобрать правильные слова. Не смягчая, не жестя. Не обманывая.

По правде сказать — не люблю я такие моменты. Страшно учить детей тому, что жизнь — это не сказка. Не хорошая добрая книжка, в которой у всех всё обязательно будет хорошо. Не серия «Даши Следопыта», где после крика «Жулик, не воруй» всё станет хорошо.

Пусть Анюта вряд ли про Дашу Следопыта слышала.

Сказки, впрочем, тоже бывают очень разными. Они ведь сгладились и опопсели к нашему времени, а когда-то давно очень брутально и максимально наглядно учили средневековых детишек выживать в недружелюбном мире.

— Хочешь, я расскажу тебе сказку, Анют?

Анюта снова хлюпнула носом и, старательно утерев рукавом кофты слёзы, нерешительно кивнула. Из под воротничка у неё выглянула ящерка — будто тоже собралась послушать.

Я вздохнул — и начал:

— В некотором царстве, в тридевятом государстве, жила-была маленькая добрая девочка.

Угу, вот так вот классически, чтобы сходу на нужный лад настроить. Маленькие дети вообще любят чёткий ритм и рифмованные и околорифмованные однообразные повторения. По моему опыту — ничего лучше Чуковского для малышни вообще нет.

Сейчас, правда, Чуковским не отделаешься.

— Девочка-Хорошечка с золотыми, как солнце, волосами, и зелёными, как травка, глазами. Жила она в маленькой избушке — прямо на лесной опушке. Крепкие стены, тёплая печка. А внутри всегда пахло душистыми травами, сладким мёдом и смолистым деревом.

Я на миг запнулся: со «смолистым» перебор, Анюта может не понять это слово. А я сейчас будто гипнотизировал её, погружая в историю, которая рождалась прямо на ходу.

Благо, из сказки она не выпала.

Добавился брат девочки, непоседливый Мальчик-Побегайчик. Как заяц, да. Я и имя девочки из Хаврошечки переделал, раз уж на то пошло.

Начал вырисовываться волшебный быт брата и сестры. Белочки приносили в их избушку кедровые шишки с орешками, пчёлы — мёд, зайцы — корешки, а ёжики — ягоды и грибы. Я создавал картину сказочной идиллии и вечного ласкового лета, стараясь вплетать на ходу простейшие рифмующиеся образы — чтобы потом эту картину без жалости разрушить.

— Долго ли, коротко ли — но однажды пришла беда, ворвалась без спросу в ворота. Подул с севера ледяной ветер, растрепал живую травку на крыше избушки, инеем прошёлся по лесной опушке. Принёс ветер чёрные тучи, принёс ветер с собою снег и лёд. Разбежались зверушки, а дети остались одни в доме на опушке.

Анюта погрузилась в историю и слушала, открыв рот. Слушали и остальные малыши — правда, не приближаясь к нам слишком близко. Да чего там — уши навострили и взрослые.

Ещё бы, я им сейчас шаблон рвал. Что-что, а на сочинителя сказок я не похож.

Только Юля улыбалась. Она помнила, как я рассказывал ей истории про шумную и весёлую Огневушку-Поскакушку с копной горящих рыжих волос.

— Засыпало землю тяжёлым снежным одеялом. Замерзли ягоды и грибы, заледенели целебные корешки, ветер сорвал и унёс с вековых кедров шишки с маленькими сладкими орешками. И наказала Девочка-Хорошечка братику своему, Мальчику-Побегайчику: «Не бегай, Побегайчик, в лес!». А Побегайчик ночью с тёплой печки слез. Вышел он из избушки, побежал через снег по опушке. Непоседливый был братик Девочки-Хорошечки, не мог он на месте сидеть. Ветру и холоду назло — побежал Побегайчик в лес.

Прообраз побегайчика — Дима, конечно же. Но, раз я рассказывал сказку Анюте, я сделал старшей её. Накину ей в рамках истории ответственность за других, чтобы эффект от сказки был посильнее.

А дальше пошёл перелом: ветер не стерпел весёлый смех среди снега и льда, налетел на мальчика, растрепал ему одежду, продул его до костей — и мальчик заболел. Девочка его кое-как спасла, ветер огнём прогнала. А дома — дров мало, еды мало, лекарственных трав вообще нет.

В общем, я начал по максимуму нагнетать. И, когда девочка пошла в лес искать помощь — добавил, наконец, мудрого и величественного марала, хозяина тайги.

Он в этой истории выступал в роли Золотой Рыбки. Ну, почти. Концовка планировалась совсем не такая, как у Пушкина. Как и посыл.

В первый раз он раскидал снег и раскопал для девочки рогами целебные корни. Мальчика вылечили — но он снова сбежал в лес. Теперь ещё дальше. Снова заболел, и в этот раз марал помог девочке найти его. Он же вернул детей в их дом и, чтобы мальчика вылечить — отдал свои целебные рога.

Тут я позволил себе добавить жести: девочка отрубила рога топором, горячая кровь растопила снег, и под ним ненадолго показалась трава. Это, в общем-то, была важная деталь на потом. Обрубки перевязали, из рогов было сварено лекарство.

Анюта слушала, испуганно зажмурившись — но не прерывала меня.

Делать мальчика полным эгоистом, не понимающим свои косяки даже со второго раза, я не стал, больше побегов не было. Следующей проблемой стал голод, когда кончились запасы. Ветер не уходил, зима не кончалась… Девочка пошла в лес, чтобы найти хоть что-то — и снова встретила марала.

Он отвёз её домой, обещав помощь. А когда сказал, какую именно, Анюта закричала:

— Нет! Не надо! Так нельзя!

На глаза снова навернулись слёзы, но новой истерикой пока не пахло. Значит, сказка идёт по плану.

— И Девочка-Хорошечка так же сказала, — мягко отозвался я. — Заплакала она, обняла мудрого марала за