Ловчие - Никита Юрьевич Калинин Страница 29

Улыбка на сморщенном лице тайца была похожа на нечто среднее между рельефным зевом ракушки и расплывчатой мордой спящего на спине шарпея. Веки нависали над глазами так низко, что я даже не удержался, нагнулся и заглянул – не спит ли.

– Ту! Ту! – закивал он.

– Окей, – я вынул из кармана два доллара и сунул ему в коричневую ладошку. Рубашка была очень хороша. В такой и помирать не стыдно. Да и деду тут вздумалось запросить у меня селфи из солнечного края, а я не пойми в чём…

Продавец взял деньги, но вместо традиционного кивка опять потянул не оформленную ни во что конкретное улыбку:

– Ту!

Я кивнул за него, как это повсеместно делают тайцы, и почти уже пошёл прочь, но понял, что тот так вот запросто от меня не отстанет.

– Чё надо-то?

– Ту! – выставил он одну руку с двумя корявыми пальцами, похожими на… впрочем неважно. – Ту! – следом выставил другую, тоже с двумя оттопыренными пальцами, и давай ими по очереди: – Ту! Ту!

– Ту-ту, твою мать, – разозлился я. – Паровозик, не беси меня. И без тебя хватает…

– Он от тебя, земеля, ещё два бакинских хочет.

Я обернулся на русскую речь бессознательно, почти инстинктивно.

Передо мной стояла семья сибиряков. Не знаю, по каким таким признакам я вычислял людей, родившихся за Уралом, но ошибался редко. Мужик с красной обгоревшей мордой скалился во все двадцать восемь с половиной настолько искренне, что невольно расплылся в ответной улыбке и я. Красная же рубаха, малиновые шорты и шляпа бордо делали его похожим на сбежавшего из котла гигантского краба или рака. Да он и двигался примерно так же – малость боком, оттопырив дюжие руки. Загар – дело такое…

С ним была супруга и почти уже взрослый сын.

– Чего-то дофига, за рубашку-то…

– А ты, брат, на курорте! – громогласно хохотнул рак-сибиряк и добавил: – Ты ещё на Пхукете не был! Там южнее есть островок для «малоимущих», куда нашего брата не пускают. Вот там, чтобы купить рубашку, надо дачу в Бельмесёво продать!

Я не совсем понял суть, но на всякий случай покивал и сунул сморщенному тайцу ещё два доллара.

– А ты откуда, земеля? – не отставал сибиряк.

Я посмотрел на семейство по очереди. И грубить-то не хотелось – свои вроде как. И шибко в знакомство вляпываться тоже. Не, я не против второго, просто… катастрофа же.

Виктор был непреклонен. Дни этого города сочтены, как и островов, что сгрудились вокруг Пхукета. Я так и не выпытал, сколько времени осталось до удара стихии, и что это могло быть конкретно: землетрясение, тайфун, цунами или какие-нибудь лесные пожары. Да он и не знал. Сказал, что совершенно точно одно: прольётся много крови. Это могла быть даже гражданская война, хоть подобное и неприменимо к улыбчивому и смиренному тайскому народу.

– Питер, – как бы оправдываясь, пожал плечами я.

– А-а-а… Боярский, – понимающе-разочарованно покивал краснокожий.

– Но родился в Иркутске.

– Во! Говорю ж своей: глянь, земеля! А она – нет да нет! Ну? Сибиряк? – уставился он на супругу, которая была по сравнению с ним такой маленькой, что издали запросто сошла бы даже за дочку. Та покивала с видом, что ещё отомстит ему за проигранный спор.

– Владимир, – протянул он красную руку. – Жаль, не Владимирович, а то пили бы сейчас игристое на том островке… Как его, Нин?

– Ноготь Бога, – скривила рожицу женщина, мол, я-то хоть и проигрываю споры, но склерозом не страдаю. И улыбнулась: – Нина.

Я вдруг совершенно ясно ощутил себя стоящим у черты. Шаг – и вот он, Рубикон. И дело тут было вовсе не в ответственности за их жизни, не в том, что я знал о грядущем катаклизме, а они нет. Дело было в их молчаливом сыне, который смотрел мне в глаза так, будто мог видеть и Жигуля, и оцепеневшее лихо. Это было похоже на дежа вю – мощное, вплоть до положения рук его игриво-рассерженной матери. Я не мог знать результатов возможных решений, но был мистически уверен, что повлияют они не только на пацана, но и на меня.

Он совершенно точно оставался спящим. Виктор не учил меня этому, да и не собирался. А дед так и вовсе забыл упомянуть. «Замедлить» мир вышло как-то само, первый раз получилось это с Жигулём, уютненько и сыто устроившимся под капотом «Лэнд Ровера». Это было похоже на нырок вглубь реальности, к её центру. Не могу сказать, почему именно так, но ощущения в этот момент, будто ты находишься ниже спящих, продолжающих параллельно жить своей привычной жизнью. Но не просто уровнем, нет. Реальность не плоская. Она будто бы сферична и сутью своей – воронка, где внешние слои движутся быстрее внутренних, как бы это ни противоречило законам физики. Чего уж, само существование ловчих попирало эти самые законы на корню.

Так вот, парень замедлился вместе с родителями, превратившись в безмозглого болвана, стоило мне притормозить вращение реальности. Значило это только одно: он спящий.

– Костя, – я пожал протянутую волосатую руку и улыбнулся женщине – переступил ту самую черту.

– Зёма, а ты никогда не был…

С этих слов начался долгий и топкий, как болота на псковских полигонах, разговор. Мы отправились в кафе. Я был не против пока побыть с ними, хоть и подозревал, поглядывая на пацана, что «побыть» в моём случае уже не уместно. Что-то подсказывало, что у нас с ним много общего. Куда больше, чем просто место рождения – необъятная Сибирь. А вот будет или было – это уже другой вопрос.

Я ел, кивал на многословие Владимира и усиленно делал вид, что просто отдыхаю. И чуть не поперхнулся, когда он заявил, что сегодня они все вместе – «и ты давай с нами, зёма!» – уплывают на Пхукет.

– Вы тут долго, – констатировал я, кивнув на загар.

– Зём, да я жить тут готов, – хохотнул Владимир.

– Когда назад?

– Должны были сегодня, – ответила Нина. – Но нам друзья позвонили с Пхукета. Ну, сгорят билеты – первый раз, что ли? А там праздник, который не каждый год бывает. Театрализованное представление, огненное шоу, музыка. Девчонок много… – как бы в сторону протянула она, глядя на сына.

Тот только поморщился, смотря на море, будто на горизонте красовалось что-то несказанно интереснее упомянутых девчонок. Я бы даже сказал, не «смотря», а «наблюдая» море…

– Гера у нас поэт! – глаза матери блеснули неподдельной гордостью, хоть в голосе