Фантастика 2025-101 - Михаил Иванович Казьмин Страница 268

Уже дома, поднявшись к себе, я с лёгким трепетом развернул пропуск в новую жизнь для нас с Варварой и Александры с Юрием:

Настоящим удостоверяю, что я, Татьяна Андреевна Луговая, дворянка, получила от целительницы Анфисы Демидовой Видяевой пятьсот рублей ассигнациями за пристройство незаконнорожденной дочери моей в семью князя Дмитрия Сергеевича Бельского. От всех прав своих в отношении дочери настоящим отрекаюсь, каковое отречение и заверяю собственноручною подписью.

Татьяна Андреевна Луговая, писано в селе Карино Зарайского уезда земли Московской 5-го числа марта месяца года от Р.Х. 1807-го.

Да уж... Хитрая бумажка-то. С одной стороны, ничего не сказано об отце девочки, как и о самой Ломской. Хотя матушка, помнится, говорила со слов Луговой не о Ломской, а просто о посреднице, которая уже мертва, а под такое определение и Видяева более чем подходит. С другой стороны, указано, что мать девочки дворянка, но не указана сословная принадлежность отца. Опять же, незаконнорожденность дочери прописана прямо и недвусмысленно. Так что для Бельских бумага и вправду исключительно опасная и её оглашение стало бы для них большой неприятностью. Кстати... А ведь раз Луговая подтверждает получение денег от Видяевой, а не от Ломской, то расписка-то составлена для спокойствия именно Видяевой! И как тогда она оказалась у Ломской? В который раз уже в этом запутанном деле каждое новое открытие снимает один вопрос и тут же ставит новый...

Допрос Лизунова, выезды к нему и в лавку для изъятия бумаг — всё это заняло немало времени, и потому отправиться к князю Бельскому я решил наутро. Успел доложить отцу и матушке, что расписка Луговой у меня, и таким образом всё завтра решится в мою пользу. Дядя, которого отец известил по телефону, сказал, что с утра будет в Думе и позвонит узнать новости, как только освободится. Ну да. Всё, в общем, правильно. Я своего добился, я победитель и завтра моя победа получит своё ритуальное подтверждение — я попрошу у князя руки его младшей дочери и получу и его, и её согласие. Потом уже дядя с отцом будут заключать с Бельскими новый уговор на старых условиях. Всё прекрасно, все рады и довольны, включая Александру с Юрием. Занавес!

Только почему-то я, весь такой победоносный и мудрый, ощущал себя вовсе не так, как следовало бы того ожидать в имеющихся обстоятельствах. На душе было как-то неспокойно — то ли я сделал что-то не то, то ли не сделал того, что нужно. Покопавшись в этих ощущениях и сопутствующих им мыслях, я весьма быстро установил причину столь неприятного состояния — убийство Петра Бабурова так и оставалось нераскрытым. Странно, да? Все дела, что из того убийства проистекли, благополучно завершены — сообщники Малецкого изловлены (Елисеев со всей определённостью утверждал, что на свободе не остался никто), убийца Жангуловой пойман и изобличён, тайна происхождения княжны Александры Бельской мне известна, Варвара скоро станет моей женой, та же Александра выйдет замуж за лейтенанта Азарьева, даже сам Бабуров уже по-христиански похоронен, а его убийство всё так же покрыто тайной. Все, кого можно было в том подозревать, оказались ни при чём — Ломский, говоря, что застал Петьку уже мёртвым, врать после монастырской обработки не мог, Лизунов не решился бы убивать ножом, никакого отъявленного головореза среди сообщников Малецкого так и не сыскалось, а версия об убийстве Бабурова князем Бельским смотрелась до крайности невероятной. Но ведь кто-то же Петра Бабурова зарезал, совершив это умело и жестоко. Где и как мне теперь того убийцу искать?! А искать надо, потому что Лиде я обещал не только найти останки её непутёвого мужа, но и выяснить, что с ним произошло. Вот с такими, прямо скажу, невесёлыми мыслями я и лёг спать, понадеявшись на то, что утро вечера мудренее.

С утра, однако, ожидаемо выяснилось, что надеялся я напрасно — все мои мысли сразу же с момента пробуждения занимал предстоящий поход к Бельским. Впрочем, не только мысли, но и вообще всё моё время — надо же было собраться.

Князь Бельский меня, как я понимаю, ожидал — докладывать ему о моём визите в этот раз не стали, сразу же проводили меня в кабинет. Интересно, это он просто на будущее велел прислуге встречать меня именно так, или же и вправду полагал, что я управлюсь с выполнением его условия столь быстро? Если так, то мне это, не буду скрывать, очень даже льстило.

— Надо же, я полагал, что расписка дана была на имя Ломской, — удивился князь, прочитав бумагу и положив её на стол с превеликой осторожностью, как какую-то драгоценность или, наоборот, крайне опасную штуку. Строго говоря, для него она была и тем, и другим. — Татьяна, умница, на Видяеву выписала... Что же, осталось только эту проклятую расписку сжечь, и я зову княгиню и обеих княжон. Пойдёмте, Алексей Филиппович, я сожгу её при вас.

Против такой постановки дела у меня никаких возражений не нашлось. Так даже лучше — и князю спокойнее будет, что найдётся, в случае чего, свидетель, который подтвердит уничтожение расписки, и я буду крепче спать, увидев бесславный конец этой бумаги своими глазами, пусть лично меня её содержание и не затрагивает. Мы прошли в курительную комнату, князь скомкал расписку, но в массивную мраморную пепельницу положил её столь же бережно, как до того на стол. Достав из небольшой шкатулочки длинную спичку, князь чиркнул ею о крышку этакого настольного спичечного коробка, поднёс огонь к бумаге и тайна рождения княжны Александры Дмитриевны Бельской так тайной и осталась...

Проводив меня обратно в кабинет, князь не стал посылать за супругой и дочерьми, отправившись за оными сам. Доверие, стало быть, показывает, оставляя меня одного в кабинете — отец, например, на моей памяти так ни с кем из гостей не поступал. Ну и уважение князь выказал мне тоже, обойдясь без посредничества прислуги в вызове домашних.

Пришлось подождать — должно быть, князь потратил какое-то время, объясняя положение дел супруге. Когда Дмитрий Сергеевич вернулся, подождать пришлось уже нам двоим, не иначе, княгиня решила надеть более приличествующее такому случаю платье. Кажется, в этом я не ошибся, потому как обе княжны явились