Фантастика 2025-101 - Михаил Иванович Казьмин Страница 243

Ломской и Мариинских акушерских курсов. Евдокия Ильинична, стало быть, на тех курсах преподавала. И что мы тут имеем? Прошение о приёме в должность наставницы... подано... рассмотрено... удовлетворено... уволена от должности по собственному прошению... Что ещё? О, вот: «Наставницею показала себя дельною и требовательною, однако же с некоторыми ученицами своими имела недопустимое приятельство, за что ей неоднократно ставилось на вид». Интересно, с кем именно... А вот и список учениц. Есть! Видяева Анфиса Демидова, принимавшая в Коломне роды у княгини Бельской, училась у Ломской! Заверена справка была подписью уполномоченной попечительского совета игуменьи Марфы, подписей никого из чинов губного сыска или губной стражи не имелось. Ну да, стало быть, Шаболдин отдаёт мне просто справку от акушерских курсов, а не служебную бумагу губного сыска. Что ж, всё чисто. Чисто и грамотно. Узнать бы ещё, не входила ли та Видяева в число учениц, с коими Ломская имела то самое «недопустимое приятельство», но, боюсь, это слишком сложно. Свой интерес мне раскрывать ни перед губным сыском, ни перед попечителями курсов не хочется, а начни я интересоваться сам или подначивать к тому Шаболдина, интерес этот будет виден сразу...

— Я, Алексей Филиппович, пока вас в Москве не было, вот ещё чем озаботился, — продолжил Шаболдин. — Порылся в целительских делах Ломской и обнаружил прелюбопытнейшее явление, — видом своим пристав напоминал довольного кота.

— И какое же? — довольство пристава подсказывало, что сейчас я услышу нечто действительно интересное. И правильно подсказывало!

— В течение одна тысяча восемьсот восьмого года все княгини и княжны, коих до того пользовала Ломская, от её услуг отказались. А в течение двух последующих лет изрядно поуменьшилось среди пациенток Ломской и число боярынь с боярышнями. Ума не приложу, в чём тут дело, но вот же — что есть, то и есть...

Хм-хм... С восьмого, значит, года? С восьмого, с восьмого... И почему мне это кажется понятным? Что же такого в одна тысяча восемьсот восьмом-то году случилось?..

— А Ломский что о том говорит? — поинтересовался я, когда так и не смог вспомнить, чем же был знаменателен названный год.

— Говорит, не знает, дескать, в дела супруги не вникал, — развёл Шаболдин руками.

— Что-то не верится, — проворчал я. Жаль, отец Роман в монастырь вернулся... О, да есть же и другой способ прояснить вопрос! У кого проще всего узнать, что такое произошло среди боярского сословия, из-за чего его представительницы вдруг принялись отказываться от услуг известной целительницы? Правильно, у товарища председателя Боярской Думы! Вот и узнаю...

— А у меня, Борис Григорьевич, для вас тоже подарки имеются и даже целых два, — перешёл я к тому, с чем и явился в губную управу и от чего меня пристав отвлёк своими новостями. — Только один из них вам, боюсь, совсем не понравится, так что, если не возражаете, с него и начнём?

Шаболдин возражать не стал, поэтому я изложил ему свои соображения относительно сроков отсутствия мужа дворянки Поляновой, а под конец добавил:

— Насколько я помню, Московская городская управа ежегодно уточняет списки домовладений и домовладельцев...

Заканчивать фразу я не стал, Борис Григорьевич не дурак и сам всё сообразит. Вот, уже и сообразил, судя по изменившемуся выражению лица — довольство куда-то исчезло, и его сменила гримаса отвращения и досады. Ну да, я же предупреждал, что ему не понравится. А как иначе-то, если придётся эти списки сверять и выискивать, в каком дворянском домовладении кто и сколько отсутствовал за последние лет этак... Кстати, а сколько именно? И потом, сработать такая сверка может в том лишь случае, если речь идёт именно о московских дворянах, хотя, насколько я помнил, никаких сведений о длительных выездах Ломской из Москвы не имелось, так что за вымышленными Поляновыми наверняка скрываются дворяне именно из Москвы.

— Да уж, Алексей Филиппович, такое мне и правда не нравится, — Шаболдина аж скривило. — Однако же, иного способа установить истинную личность Поляновой, или как там её, я тоже не вижу. Надеюсь, второй ваш подарок окажется лучше этого?

— О нет, Борис Григорьевич, — я широко улыбнулся. — Не просто лучше, а гораздо лучше!

Я положил на стол сделанный александровскими умельцами ящичек, напоминавший чемодан-дипломат из моей прошлой жизни, только не пластиковый или кожаный, а деревянный. Щёлкнув замочком, открыл крышку и развернул его к приставу, чтобы тот увидел лежащие в выложенных тёмно-синим бархатом углублениях револьвер, дюжину патронов и приспособления для чистки и смазки оружия. Из плечевой сумки извлёк и поместил рядом картонную упаковку с пятью дюжинами патронов и кобуру для скрытого ношения револьвера.

— Револьвер системы Левского, — торжественно провозгласил я. — Во всём мире таких пока что нет!

На глазах слегка растерянного пристава я откинул барабан револьвера, снарядил его патронами, вернул на место, крутнул, снова откинул, экстрагировал патроны, привёл оружие в нормальный вид и уложил обратно в ящичек.

— Борис Григорьевич, встаньте и снимите, пожалуйста, кафтан, — дождавшись, пока всё ешё не справившийся со своей растерянностью Шаболдин выполнит просьбу, я надел на него сбрую, застегнул её и вложил револьвер в кобуру. — Зеркала, жаль, нет, — посетовал я, когда пристав надел кафтан снова.

— В приёмной есть, подождите, пожалуйста, минуточку, — Шаболдину не терпелось на себя посмотреть. Вернулся он, конечно, не через минуту, попозже, сияя, как пряжка на солдатском ремне перед генеральским смотром.

— Ну, Алексей Филиппович, удружили, так удружили! И правда ведь, не видно совсем!

— И доставать при необходимости удобно, — обратил я его внимание. — Да сами попробуйте.

Шаболдин попробовал и убедился, что и правда удобно.

— У нас дома теперь тир оборудован, — сказал я. — Заходите, поупражняетесь. Чтобы если что, у вас уже привычка была. Хотите, прямо сегодня после службы и приходите.

— Спасибо за приглашение, Алексей Филиппович, сегодня же и зайду непременно! — воодушевлённо ответил пристав. По нраву пришёлся подарок, ох и по нраву! Что ж, раз так, сделаю-ка я Шаболдину накачку ещё по одному своему соображению...

— Я, Борис Григорьевич, вот ещё что подумал, — приступил я к этой части своего плана, когда восторг пристава по поводу подарка поутих. — Уж больно жестоким и умелым был убийца Бабурова. Помните, Ломский говорил про удар ножом под грудину и два в печень?

— Вы, Алексей Филиппович, клоните к тому, что никто из проходящих по делу на такого убийцу