Фантастика 2025-101 - Михаил Иванович Казьмин Страница 207

— А сам Малецкий что говорил, почему у Эйнема в лавке встречи назначал? — продолжил я.

— Так он-то у Эйнема постоянно сладости покупал, — пояснил Елисеев. — У него в лавке и скидка была именная, аж семь процентов. Ну мало ли кто мог с ним в одно время в той же лавке быть?

Да, просто и со вкусом. Умён был Малецкий, умён...

— А что у него с подручными не так вышло, что они его вам сдали? — заинтересовался я.

— Не знаю, — нехотя признал Елисеев. — Мы и самих тех подручных не установили. Хотя понятно, что в одиночку Малецкий те сведения собирать не смог бы.

— Не установили? — удивился я. — Это как? Вы что же, под заклятием Малецкого не допрашивали?

— Не допрашивали, — подтвердил Елисеев. — Он на первом же допросе сказал, что у него непереносимость к инкантации, и что бумага о том от врачей есть. Мы к нему домой людей отправили, бумагу ту привезли, я её сам читал. Прикрыв на секунду глаза, Елисеев по памяти произнёс: «Врождённая болезненная непереносимость к инкантационным воздействиям, сопряжённая с угрозою для жизни». Бумага выдана в Головинской больнице, заведение солидное и уважаемое, там врать не будут. А мёртвым Малецкий был нам не нужен.

В голове громко щёлкнуло. Вот она и зацепочка...

— А кто бумагу подписал?— предвидение тут же подсказало ответ, но мне нужно было услышать его от Елисеева.

— Доктор Ломский, Игнатий Федосеевич, — сказал пристав. — Заверена печатью Головинской больницы, всё честь по чести. Ломского я опрашивал, он всё подтвердил. Сказал, что Малецкого не то что допрашивать под заклятием, его даже лечить заклятиями нельзя, умрёт. А что такое?

— А то, Фёдор Павлович, — злобно усмехнулся я, — что Пётр Бабуров восемь лет в доме Ломского прислуживал. И три года был служителем в Головинской больнице, куда его Ломский же и пристроил.

— Вот же...! — в последний момент Елисеев удержал готовое вырваться ругательство.

В свете столь неожиданно открывшихся обстоятельств договориться с Фёдором Павловичем о получении мною списков с допросных листов Лизунова и Бабурова труда не составило. Доктора Ломского Елисеев именно что опрашивал, а не допрашивал, то есть запись не велась, поэтому пришлось мне удовлетвориться впечатлениями, коими Елисеев со мной поделился. По его словам, держался Ломский спокойно и ровно, отвечал уверенно и без запинок. Что бумага была составлена ещё в четырнадцатом году, меня не удивило — Малецкий решил заранее обеспечить себе защиту от допроса под заклятием. А то, что Бабуров в то время служил у Ломского, на определённые мысли наводило. Узнать бы ещё, где именно Ломский освидетельствовал Малецкого — в больнице, у себя дома или на дому у пациента... Но эту задачу я спихнул Елисееву.

От Замоскворецкой губной управы до дома неблизко, однако я решил пойти пешком. Ну или хотя бы попробовать, а если станет невмоготу, поймать извозчика. Что же, я имел все основания поздравить себя — дело сдвинулось с мёртвой точки. Пусть и ненамного, но сдвинулось. Верить в случайность этаких совпадений жизнь меня отучила, и потому связь Бабурова с Малецким можно было считать если и не установленной точно, то вполне вероятной. А если учесть, что выданная Ломским бумага позволила сообщникам Малецкого остаться на свободе, то московскому купечеству, наверняка обрадованному поимкой и смертью шантажиста, расслабляться не стоит. Наверняка какой-то компромат на руках у тех сообщников остался... И раз уж кто-то из них Малецкого и сдал, то лишь затем, чтобы заняться шантажом самостоятельно и все доходы с этого забирать себе.

Вот только почему губные не сказали Малецкому, что его сдали свои же? Вряд ли он после такого их покрывал бы, не дурак же, в конце концов... Эх, не догадался я Елисеева о том спросить! Хотя на самом-то деле сдать Малецкого мог и тот же Бермуцев, чтобы не платить шантажисту. Почему-то об этом Елисеев или не подумал, или мне не сказал... Нет, надо с Фёдором Павловичем ещё побеседовать, да не в кофейне, а у него в управе. И дело розыскное по Малецкому посмотреть. И с доктором Ломским что-то делать тоже надо...

— Я, Алёша, в Головинскую больницу вернуться решила, — вывалила на меня Лида, едва я переступил порог её дома. — Жить на что-то надо, да и без дела сидеть я не привыкла. Уж прости меня, нам с тобой теперь реже видеться придётся...

— Нам с тобой, Лида, скоро вообще не придётся видеться, — что ж, и у меня есть плохие для нас новости. — Меня осенью женят. Но до того я про Петра всё выясню, как и обещал.

— Может, оно и к лучшему? — Лида засопела, сдерживая слёзы. — Ты с женою жить будешь, я как на могилке Петиной помолюсь, тоже замуж выйти смогу... Ребёночка рожу наконец, а то не баба, не девка, а пустоцвет какой-то...

Ох-х, и за что мне это наказание? Впрочем, когда я начал Лиду раздевать, она плакала, но не сопротивлялась.

— Лида, — спросил я, когда мы устроили себе перерыв на чай, — а вот если человеку бумага от врача потребуется, что он болен чем-то, что мешает ему выполнять какую-то работу, как её получить?

— Алёша, ты же сам такую бумагу в Усть-Невском получал, неужто не помнишь?

— Так я же в военном госпитале получал, а тебя про обычную больницу спрашиваю.

— Ну, ежели человек в больнице лечился, там ему доктор ту бумагу и выпишет, — объяснила Лида.

— А если он частным порядком у доктора наблюдается? — уточнил я вопрос.

— Всё равно бумага в больнице выдаётся, — уверенно ответила она. — По представлению доктора, который её и подписывает, но заверяется больничною печатью и запись о выдаче бумаги в больничную книгу делается.

— А если доктор не в этой больнице служит? — на всякий случай спросил я.

— Тогда он должен подать в больницу представление на больного, а больному надо в той больнице осмотр пройти, а то и лечь на седмицу под наблюдение. Тогда опять же доктор подписывает, а больница заверяет, — чётко описала Лида порядок действий. Профессионалка, что тут скажешь...

— А доктор Ломский, Игнатий Федосеевич, в Головинской больнице давно служит? — подошёл я к главному вопросу.

— Давно, — ответила Лида. — Он меня туда