Рейд. Оазисы - Борис Вячеславович Конофальский Страница 13

стойкой стояла редкой красоты молодая женщина. Белая рубаха, самая белая, что он видел за последние два года. Изящная, высокая блондинка с зелёными глазами, крашеными ногтями и яркими губы, судя по ней, она на солнце отродясь не бывала. Проказа? Да она о ней даже и не слышала, наверное. Женщина улыбалась ему:

— Добрый день, «ГубахаБанк» рад вас приветствовать, если у вас есть медь, алюминий, свинец или другие ходовые товары, мы примем их без ограничений, расценки на стене справа от вас.

«Очень уж ты красива, неестественно красива для здешней дыры, а не из тех ли ты девиц, что я уже сегодня видал в столовой? Да и говоришь ты так же».

Она говорила приглушённо, и он смотрел на неё, вернее, любовался ею и не сразу понял, что между ними толстенное стекло, настолько стекло было чистым. Он даже потрогал его, а она посмотрела на него строго: «Не надо трогать стекло».

Тогда Горохов взглянул на стену справа от себя. Там был лист с расценками на металлы.

«Ну, конечно, вот откуда у них деньги, хотя кто им по таким ценам будет продавать цветнину — непонятно».

Цены на всё были почти в два раза ниже, чем можно было продать в Березниках.

— У меня нет металлов на продажу, — наконец ответил он.

И тут он увидал у стены кулер. Бак полный воды и изящный стакан рядом.

Он отошёл от стойки со стеклом, от красивой женщины, взял стакан и стал наливать в него воду. Вода мало того, что была бесплатной, так она ещё была и холодной.

Он с удовольствием выпил стакан и стал наливать ещё, хотя недавно пил. Нет, не от жадности, просто ему стало сразу лучше, как он только выпил холодной воды.

Выпив второй стакан, он снова подошёл к стойке:

— Извините.

— Ничего страшного, — ответила женщина и улыбнулась, — мало кто останавливается на двух стаканах.

Да, ему сразу стало легче. Он перегрелся. После ранений такой слабый стал, раньше он весь день на солнце проводил и только ближе к вечеру начинал чувствовать приближение теплового удара, а сегодня… Точно, после ранений ещё не восстановился.

А красавица с дежурной улыбкой всё ждет, когда он начнёт говорить о деле.

— Понимаете, я был ранен в дороге сюда, потерял все вещи, а потом ещё был обворован тут, пока лечился… — говорит он.

Она понимает, она кивает, она улыбается ему.

— Короче, я хотел бы выписать чек.

Она всё кивает и заканчивает мысль за него:

— Вы хотите выписать чек, и что бы мы его обналичили?

— Да. У меня в Березниках счёт, там есть деньги. Если я выпишу чек, вы его примете?

— Примем, конечно, — говорит она.

— Ну, слава Богу, а то у меня осталось полрубля, — говорит он радостно.

— Но обналичить сразу мы вам его не сможем, — продолжает красавица.

— Не сможете? — радость Горохова сразу поубавилась.

— К сожалению, нет, мы должны проверить подлинность чека, вы же понимаете, — она всё так же улыбается. Даже отказывая, она будет ему улыбаться. — Придётся подождать недельку.

— Недельку?! — восклицает геодезист. — Но вы же можете проверить чек по телетайпу сегодня.

— Нет, к сожалению, телетайп уже год как не работает, — отвечает красавица.

— Не работает? — Горохов делает вид, что не знал этого.

— Уже год или даже больше. Говорят, что под Усть-Игумом сняли кабель.

— А «релейка»?

— Уже полгода не работает. С тех пор как казаки разгромили Александровск и радиорелейную станцию там, связь так и не восстановлена. — Её улыбка начинает его раздражать. — Но вы не волнуйтесь, по средам у нас почтовый дрон летает в Соликамск, если его не собьют, он вернётся в понедельник. Вам следует подождать всего недельку.

— Если его не собьют, всего недельку подождать? — мрачно переспрашивает Горохов.

— Да, — отвечает она.

— Простите, а как вас зовут?

— Людмила.

— Людочка, — он начинает говорить вкрадчиво, теперь он тоже ей улыбается, — а нельзя ли как-нибудь ускорить процесс. Понимаете, у меня прожить неделю на пол рубля вряд ли получится, тем более что я два рубля должен за лечение. Я бы был очень вам признателен, очень.

— Конечно, можно, — тут же соглашается красавица, — мы можем послать курьера, это займёт всего три дня и будет стоить семь рублей. Вы готовы понести такие расходы?

Он помрачнел, ему очень захотелось назвать её «дурой», поинтересоваться, в своём ли она уме, но вместо этого Горохов говорит:

— Нет, я буду ждать дрон. Давайте бумагу и ручку, я выпишу чек.

— Можно ваше удостоверение? Я внесу вас в реестр.

Горохов отдал ей документы через узкую щель в стекле.

— Сию минуту, — да, её улыбочка начинает его уже раздражать.

Он написал чек на пять рублей, оставил его девице. Перед уходом спросил, где контора вододобытчиков.

— Точно не знаю, кажется, в пяти километрах отсюда. В южном направлении… Я точно вам не могу сказать, не была там ни разу.

«Кто бы сомневался».

— В степь каждое утро туда ходит машина. Слышала, что отъезжает от управы городского головы в четыре утра.

— Спасибо, Людмила.

— Всего хорошего, Андрей Николаевич. Буду ждать вас в следующий понедельник, надеюсь, из вашего банка придёт подтверждение.

Как ни хотелось Горохову не выходить на пятидесятиградусную жару, но сидеть тут до вечера у холодного кулера ему вряд ли разрешат.

Жара как волной его накрыла. Нет. Уже не пятьдесят, уже перевалило за полтинник. Может, уже пятьдесят два. И до трёх так и продержится. Нужно искать место, иначе его опять зашатает.

И рука всё какая-то другая, всё немеет, и пальцы вялые, едва шевелятся. Столовая — больше ему некуда было податься. Ну, не к Валере Генетику идти же. Он ему и так два рубля должен, ещё и докучать… Нет, так не пойдёт.

Он пошёл по улице в обратную сторону. Шел, перебиваясь через открытые места почти бегом.

На улице кроме него вообще никого, даже торчки попрятались.

Шёл, думая, что закажет в столовой, и случайно поднял голову. Посреди улицы, на самом солнцепёке стоял человек. Был он в простой куртке на голое тело. Ни респиратора, ни очков, ни шляпы или кепки — ничего, как будто жара его абсолютно не касалась. И оружия при нём не было. Он стоял и внимательно смотрел на Горохова.

Ноги длинные, на первый взгляд худые, корпус же очень мощный, руки тоже мощные, пальцы сжаты в кулаки. Голова почти без шеи. Губы тонкие, глаза чуть навыкат, было в нём что-то необычное. Да уж куда необычнее — стоять с непокрытой головой на улице, когда время идёт к трём. А