Фантастика 2026-76 - Константин Николаевич Буланов Страница 13

не волновало то, что немецкие пилоты, помимо ведения разведки по всему пути своего следования, прекрасно видели, как скученное расположение на данном лётном поле советских истребителей, так и всякое отсутствие зенитного прикрытия. Всех всё устраивало, поскольку напрямую не затрагивало их служебные обязанности, тогда как собственных проблем и так хватало, чтобы ещё самостоятельно создавать себе новые на ровном месте.

Да, это было полнейшим разгильдяйством во всей его красе. Но разбираться с ним отныне предстояло уж точно не Павлову. Благо он имел право делегировать проблему многим и многим своим подчинённым.

Глава 5

15.06.1941 полдень

— Отчёт пишешь? — поставив свой стакан с чаем и блюдце с бутербродами на стол, за которым корпел над бумагой Дмитрий Григорьевич, поинтересовался у того присевший рядом Мерецков.

Чтобы не мешаться под ногами у разбирающихся с последствиями катастрофы подчинённых, но при этом находиться на месте и держать руку на пульсе, оба отказались от госпитализации, поскольку пострадали больше эмоционально, нежели физически, и временно обосновались в буфете, устроенном при аэровокзале. Заодно ожидая, пока им доставят смену пришедшей в негодность формы. Павлову — из дома, а московскому гостю — из гостиницы, куда уже успели свезти его багаж.

— Пишу, — кинув быстрый взгляд на собеседника, вернулся обратно к сочинительству командующий округом. Да, на это приходилось тратить драгоценное время, которое буквально утекало, словно вода сквозь пальцы. Но лучше сейчас было потратить час-другой на писульки, нежели чуть позже потерять на разбирательства день или два, если не больше.

— Правильно делаешь! А то если сам не напишешь, как надо, и не доложишь первым, кому следует, мигом найдутся «доброжелатели», которые за тебя такое насочиняют, что потом придётся очень долго с НКГБ объясняться, — удовлетворённо кивнул заместитель наркома обороны, после чего уделил внимание купленным бутербродам.

Слегка потрёпанные нервы требовали успокоения, но пить водку или коньяк нельзя было ни в коем разе. Хотя бы по той причине, чтобы впоследствии никто не смог предъявить чего лишнего уже ему. Времена-то всё ещё были такие, что вполне себе могли накарябать анонимку с совершенно дикими обвинениями.

К примеру, о завуалированном праздновании гражданином Мерецковым факта гибели советских людей и уничтожения советских самолётов сразу же после произошедшей трагедии. Естественно, с полагающимся при этом распитием алкоголя.

Как он сам же только что сказал — «доброжелателей» хватало. Вот под чаёк и заедал стресс тем, что нашлось в местном буфете.

— Хм. Не сомневаюсь! — хмыкнул в ответ Павлов, обстоятельно, пункт за пунктом, расписывая, как и что происходило на лётном поле, где он в тот момент присутствовал. — Потому и пишу сам, чтобы никто не попытался ввести Иосифа Виссарионовича в заблуждение. Уж больно тема наших взаимоотношений с немцами сейчас чувствительная.

Тут «обновлённый» Павлов прекрасно понимал, отчего тот же Сталин старался выиграть как можно больше времени Советскому Союзу на подготовку к неизбежной войне. Для чего и делал Германии уступки по очень многим вопросам, жертвуя относительно малым ради продления мира. Что страна, что армия не были готовы. Готовились — это да! Долго и активно готовились! Годами! Но, увы, пока ещё готовы не были. Слишком уж многое приходилось развивать или же постигать с нуля, естественно, делая при этом немало ошибок, набивая болезненные шишки и сворачивая в тупиковые ветви развития, на что впустую расходовалось огромное количество ресурсов.

О какой войне вообще можно было вести речь, если армию ежегодно, если не чаще, лихорадило очередными глобальными перестройками её структуры и утверждениями новых штатов? Да в том же ЗОВО стрелковые дивизии до сих пор были сформированы в соответствии с тремя разными штатными расписаниями, поскольку на приведение их всех к самому последнему варианту 04/400, утверждённому 5 апреля 1941 года, требовалось потратить немало времени и сил, не говоря уже о сопутствующей всему этому делу бюрократии.

Месяцев через шесть, а, скорее, даже через год, возможно, вышло бы привести их все к единообразию. Но, как прекрасно ведал сам Павлов, столько времени у него в запасе не имелось.

Семь дней. Всего лишь семь мирных дней оставалось до начала боевых действий. А потому, чтобы успеть исправить хоть что-то, как минимум, требовалось не трогать то, что хоть как-то функционировало. Дело тут оставалось за малым — понять в самые ближайшие дни, что же именно во вверенных ему войсках действительно работало, а что только с виду смотрелось функционирующим или отражалось таковым в поступающих к нему докладах.

— Да-а-а-а, — протянул Мерецков. — Немцам мы сейчас много чего дозволяем. Вот и наглеют в край. Сколько там нарушений воздушного пространства с их стороны произошло в твоём округе в последнее время?

— В целом с начала этого года под полторы сотни инцидентов наберётся. Но очень сильно тревожит то, что с треть из них — почти полсотни случаев, произошли за последние две недели. И это только официально зафиксированных — по которым были составлены рапорта! — едва сдержался генерал армии, чтобы не швырнуть перьевую ручку на стол. — Ничего не стесняясь, вынюхивают вообще всё! По головам практически ходят! В штабах немецких армий, небось, лучше нас уже знают, сколько, где и чего лежит на наших складах, а также где какая из наших частей квартирует. И ведь даже пальцем трогать их нельзя!

Тут Дмитрий Григорьевич слегка преувеличивал. Обстреливать немецкие самолёты действительно было строжайше запрещено с самого-самого верха. И не просто запрещено, а под страхом смертной казни! Но вот выдавливать их за пределы советской границы силами истребителей — дозволялось. Так что наиболее подготовленные лётчики то и дело взмывали в небо с приграничных аэродромов, чтобы буквально корпусами своих машин преграждать путь германским самолётам-разведчикам и угрозой столкновения в воздухе спроваживать те за пределы родины.

Иной раз кого-то из них даже принуждали к посадке на советских аэродромах, беря в этакую коробочку всем звеном. Однако ни к чему хорошему подобное, зачастую, не приводило. Немцев, успевавших по пути избавиться от разведывательной аппаратуры, попросту выбрасывая ту за борт, приходилось отпускать с нижайшими извинениями, а советским пилотам иногда даже объявляли устный выговор за превышение полномочий — тут всё зависело от степени личной дурости сотрудника государственной безопасности, прибывающего разбираться с очередным подобным инцидентом.

И о каком моральном или же боевом духе своих лётчиков можно было говорить в таких реалиях, если их же самих порой и наказывали за самую верную службу? Люди, конечно, терпели. Ничего иного им попросту не оставалось делать. Но у