Фантастика 2026-12 - Виктория Юрьевна Побединская Страница 115

Губы Тайлера мазнули по ее щеке. Виола ахнула, приоткрыв рот, от чего внутри все сжалось, и застыла не шевелясь. Как и я.

Только когда испачканная в крови рука коснулась ее щеки, Виола моргнула, а я наконец пришел в себя. И, резко сорвавшись с места, сбежал…

Чтобы спустя девять лет, глядя в эти же самые глаза, остаться. Осознавая, что слово «совпадение» в этой вселенной вообще не имеет право на существование. Потому что сам стал тем глупцом, посмевшим посоревноваться с судьбой за право стать счастливым.

С тех пор моя жизнь превратилась в счет.

Семь дней до побега.

Четыре паспорта в моих руках.

Триста восемь миль до аэропорта Хитроу.

И сорок восемь минут, чтобы все забыть.

Это последняя запись.

И да поможет нам небо.

[1] Манчестерский университет. Один из наиболее значимых технических университетов Великобритании

[2] Heaven - Рай (англ.)

[3] Цитата из фильма про Рокки Бальбоа.

[4] 152 см

[5] Джеб - в боксе удар прямой левой.

[6] 5 сантиметров

[7] 182 см

[8] Корвус Коракс (лат.) — ворон обыкновенный.

[9] Всемирно известный королевский ботанический сад в юго-западной части Лондона между Ричмондом и Кью, внутри которого расположен пешеходный мост на высоте 18 метров.

[10] Так говорят пожарные, передавая смену следующей смене. Рукава — это пожарные шланги, а само пожелание означает: пусть не будет экстренных вызовов и все вернутся живыми и здоровыми.

[11] Отсылка к серии иллюстраций Габриэля Пиколо, который вдохновился мифом об Икаре и увидел в нем метафору запретной, недосягаемой любви.

Виктория Побединская

48 минут, чтобы забыть. Фантом 

Глава 1. Воспоминания

– Непроизвольная память – стерта.

Я щурюсь от холодного света ламп над головой.

– Эмоциональная привязанность – удалена, – продолжает чеканить механический голос.

Мои мышцы сводит, будто тело пробыло в одном положении слишком долго. Я пытаюсь сесть, но ничего не выходит.

– Долговременная память – уничтожена.

Сквозь шум стучащей в ушах крови я все ещё слышу холодный голос, который произносит эти слова снова и снова.

– Ник, Арт, вы здесь? – пытаюсь произнести я, но язык не подчиняется.

– Операция завершена.

И тут я понимаю, что снова нахожусь в лаборатории. Это, должно быть, ошибка. Они не должны были нас поймать!

Я изо всех сил пытаюсь, но не могу убежать. Вырываюсь, бьюсь в крепко сдерживающем на месте кресле, кричу, только из горла не вырывается ни звука, так что остаётся только жалобно скулить, необратимо принимая неизбежное.

– Загрузка прошла успешно!

Я падаю в глубину собственного подсознания, напоминающего о том, что меня больше нет. Уничтожили вместе с памятью.

Всё, что я могу – лишь безмолвно плакать, пока наконец не просыпаюсь от того, что подушка пропиталась слезами. Горло пересохло так, что, кажется, не вдохнуть. Я закрываю лицо руками. Кислорода не хватает, поэтому пытаюсь ухватить хоть глоток ртом, как вдруг чувствую, что запястья снова скованы. Только это не прикосновение холодного металла, а тёплых рук.

– Тише, маленькая. Ш-ш-ш. Спи, я здесь, – тихо произносит до боли знакомый голос, и, уткнувшись носом в его плечо, я разрешаю себе разрыдаться, а он разрешает мне недолго побыть слабой и беспомощной. Гладит меня по голове, зарываясь в волосы пальцами, водит по моей щеке кончиком носа, едва задевая губами висок и, успокаивая, повторяет: – Ш-ш-ш. Я буду рядом.

Я качаю головой:

– Я знаю, что ты уйдёшь.

Хочется доказать ему, что я сожалею обо всём; что вернись мы назад, не повторю своих ошибок. Стану для него поддержкой, тем человеком, на которого он сможет положиться, но вместо этого жалобно прошу:– Не уходи.

Мне хочется кричать, умолять его не оставлять меня, но Ник никогда не послушается. Крепче прижимаясь к его груди, я закрываю глаза, чтобы еще капельку погреться чужим теплом. Ведь за окном зима, и тепла так катастрофически не хватает.

– Я буду здесь, ведь я обещал.

Я не уверена, злюсь ли на него, ненавижу, скучаю или люблю, но у его обещаний привкус горечи, ведь что-то внутри меня точно знает: это неправда. И все также, не открывая глаза, я шепчу:

– Лгун. Ты всегда уходишь.

– Из нас двоих только ты лжешь себе, Веснушка. Ведь это твои сны.

Я крепче сжимаю кулаки, надеясь почувствовать между пальцами ткань рубашки, но открываю глаза и понимаю, что с силой сжимаю пододеяльник. Протягиваю руку, но на кровати пусто. Ничего, кроме ледяной ткани простыни. А значит, не было ни теплых рук, ни длинных пальцев, перебирающих волосы, ни тихого успокаивающего голоса.

И я снова закрываю глаза…

Следующие несколько дней я просто не могу заставить себя подняться с постели. Словно то самое солнце, про которое так часто писал Ник, внутри меня погасло. Не стало больше того, кому был нужен этот свет. И самого света не стало.

Я не хочу есть, пить, двигаться. Просто лежу в кровати, потертое изголовье которой стало уже почти родным, гляжу в растрескавшуюся стенку, изредка проваливаюсь в сон, который тоже не приносит облегчения.

Чувство вины вкупе с потерей единственного человека, который меня по-настоящему знал, ощущается так опустошающе гулко, что, кажется, никогда не станет легче. Но больнее всего бьет пришедшая в одну из бессонных ночей мысль, столь же внезапная, сколь повергающая в шок: «Я могла бы в него влюбиться. Я просто не захотела».

Я прикрываю глаза, восстанавливая по крупицам его образ в голове. Острый взгляд, черные пряди, улыбку со вздёрнутым уголком губы, обнажающую левый клык, острый, словно у волчонка, и эта улыбка так отвратительно подходит под его характер, что становится смешно. До истерики. Расхохотаться бы во всю мощь легких, так, чтобы не вдохнуть, но вместо этого из горла вырывается только сухой кашель.

Я пытаюсь встать, но в глазах темнеет от слабости, а хрипы отдают в горле удушьем.

Хватит! Если я продолжу захлебываться в одиночестве, заперевшись в комнате, у меня точно съедет крыша.

Ник считал, что у нас все получится. И если он все тот же упрямый идиот, каким был, наверное, и тысячу жизней до этого, он не сдастся. А раз так, значит, и я должна верить. Если не в себя, то в него.

Я цепляюсь за надежду,