Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов Страница 103

— А... а... а откуда тебе знать, как думают дети? Как говорят? А?! — Восемнадцатый так разгорячился, что едва не касался брата носом. Его дыхание вырывалось короткими, горячими облачками в прохладный воздух коридора. — И откуда тебе знать, сколько бывает близнецов? А?! — Глаза мальчика сверкали почти фанатичным блеском, а на скулах проступили красные пятна.

— А оттуда! — триумфально ответил Двадцать третий, выпрямляясь во весь свой небольшой рост и задирая подбородок. В тусклом свете его лицо казалось вырезанным из слоновой кости, с резкими тенями под скулами. — Я, как ты заметил, хожу по этому бункеру втайне от отца! Всё вижу и всё замечаю, а ещё читаю иногда. У него там, в его комнате, куча книг о жизни.

Он произнёс слово «жизнь» с особым придыханием, словно это было нечто священное, запретное, о чём даже говорить следовало шёпотом.

— Брешешь! — слишком резко шепнул Восемнадцатый, и звук его голоса отразился от металлических стен, создавая едва уловимое эхо. Двадцать третий от обиды поджал губы, и его лицо, обычно так похожее на лица братьев, исказилось, став почти чужим.

— Сам ты... — начал он, и в его голосе зазвенела обида ребёнка, которому не верят в самом важном. — А ну, повтори! — добавил он грозно, сжимая маленькие кулачки.

— Ты, — начал Восемнадцатый, чеканя каждое слово и тыча пальцем в грудь брата, каждый тычок был как удар, — врун и баловник! Ты нас всех подводишь! — Его палец оставлял маленькие вмятины на ткани пижамы. — Не верю ничему, что ты сказал!..

Договорить он не успел. Двадцать третий бросился на братика с кулаками, словно сжатая пружина, внезапно распрямившаяся. Мальчики покатились по холодному металлическому полу, издающему глухой гул от их ударов, мутузя друг друга, кусаясь и царапаясь со свойственной детям жестокостью, хоть Двадцать третий и утверждал, что они не дети.

Их тела сплелись в клубок, почти неразличимый в полумраке — одинаковые руки, ноги, головы, только пижамы слегка помялись по-разному. Каждый считал себя абсолютно правым, каждый защищал себя и свои убеждения. Тихие звуки борьбы — сопение, приглушённые удары, шорох ткани — разносились по коридору.

Они могли бы возиться так ещё долго, но их бой прервал детский крик, протяжный и полный боли, пронзивший тишину бункера. Крик, которого они бы не услышали, если бы находились в своей комнате, звучал откуда-то из глубины комплекса, приглушённый расстоянием и стенами, но всё равно ужасающе отчётливый.

— Что это? — встрепенулся Восемнадцатый и попытался встать, его глаза расширились от страха, а волосы прилипли ко лбу. — Да отстань! — Он отбивался от брата, который всё ещё держал его, не желая отпускать.

— А я говорил! — Двадцать третий яростно оттолкнул Восемнадцатого, и тот отлетел на несколько шагов, ударившись спиной о стену. В его взгляде читалось странное удовлетворение, смешанное с тревогой.

— Что? Что ты говорил? — Восемнадцатый потирал ушибленное плечо, не сводя глаз с брата.

— Что что-то не так с нашим отцом! — Двадцать третий говорил быстро, слова вылетали изо рта, словно он долго держал их взаперти. — Все наши, ну, кроме нас с тобой, лежат в койках в детской. А это кто?

— В смысле? — Восемнадцатый нахмурился, и на его лбу появилась складка, точно такая же, как у брата минуту назад.

— В смысле, кто это орёт? — Двадцать третий приблизился к брату, его глаза блестели в полумраке, как у хищника.

Словно в подтверждение его слов, вновь раздался вопль боли, пронзительный и отчаянный, от которого кровь стыла в жилах. Этот звук был не просто выражением физической боли — в нём слышалось что-то более глубокое, почти экзистенциальное страдание.

— Не знаю, — неуверенно пробормотал Восемнадцатый, и его голос дрогнул. Он невольно придвинулся ближе к брату, ища защиты у того, с кем только что дрался. — Этот явно не из наших.

— Во! Пойдём! — сказал Двадцать третий и потянул Восемнадцатого за собой, его пальцы впились в запястье брата с неожиданной силой.

— Куда?! — испуганно прошептал мальчик, упираясь.

— Куда-куда? Смотреть! — В голосе Двадцать третьего звучало нетерпение, смешанное с возбуждением первооткрывателя. — Или мы так и будем в этом инкубаторе расти? Ничего не зная и ни о чем не желая знать? — Он наклонился к самому уху брата, и его шёпот был горячим и настойчивым. — Взгляни на мир шире!

— Э-э-э... — неуверенно протянул Восемнадцатый, но Двадцать третий схватил его за шкирку и потянул, как котёнка, и брат, уже не сопротивляясь, послушно засеменил за ним. Их маленькие фигурки растворились в полумраке коридора, двигаясь к источнику крика — к тайне, которая могла изменить их жизнь навсегда.

Тишину подземелья разрывали лишь мягкие шлепки босых ног по холодному бетону. Шлёп-шлёп, шлёп-шлёп... Два мальчика, прижимаясь к стенам, пробирались к источнику света — стеклянной двери в конце коридора, откуда лился неестественно яркий для этого мрачного места свет. Они замирали за каждым ящиком, когда новый душераздирающий крик разносился по подземелью, отражаясь от сырых стен.

Спустившись по узкой винтовой лестнице (её железные ступени леденили босые ступни), они прижались к массивному постаменту с толстым стеклянным цилиндром. Крик прозвучал снова — на этот раз они разобрали слова:

— Па-а-а!.. Больно-о!.. Сними меня!.. Боюсь-у-у!.. — голос срывался на визг, в нем слышались такая первобытная боль и отчаянье, что у Восемнадцатого задрожали колени.

— Ч-что там происходит? — прошептал он, цепляясь за рукав пижамы