Битва за битвой - Илья Городчиков Страница 8

— Кто знает о воде?

— Я, вы, Токеах. Его люди замкнули колодец, говорят, что он испортился. Больше никто.

— Хорошо. Никому. Ни слова.

Марков кивнул и вышел. Я остался сидеть, глядя на пробирку, и в голове крутились цифры. Пять граммов мышьяка. Он не пытался отравить всех — он проверял, как быстро мы среагируем. Или просто хотел посеять панику. Или… или это была ловушка, чтобы отвлечь внимание от чего-то другого.

К концу второй недели я потерял счёт подозреваемым. Новые переселенцы — три сотни человек, прибывших за последний год. Старые соратники — я ловил себя на том, что изучаю лица Лукова, Рогова, Обручева, ища признаки лжи. Даже Токеах, несмотря на его помощь, не выходил из головы — индейцы были обижены, что их оттеснили от власти, что их земли отдавали мормонам и американцам. Но Токеах принёс ожерелье для Александра. Предатель не стал бы рисковать, приближаясь к моему сыну. Или стал бы?

Финн, вернувшийся из очередного рейда, застал меня за этим занятием — я сидел, уставившись в карту, и перебирал в голове имена.

— Вы так и не спите, — сказал он, опускаясь на стул.

— Не могу.

— Я нашёл след. Небольшой, но есть. В кабаке у Чжана, в ту ночь, когда убили Стоуна, был человек. Китаец говорит, что он заходил дважды: первый раз вечером, выпил, вышел. Второй — через час, уже после полуночи. Взял бутылку, но не пил, вышел с ней. Чжан запомнил, потому что бутылка была дорогая, а человек не стал её открывать.

— Кто?

— Чжан не знает. Лица не запомнил. Но этот человек говорил с акцентом. Не русским, не английским. Скорее, с южным, мексиканским.

Я поднял голову. Мексиканский акцент. Виссенто и его люди, дон Мигель — все они говорили по-испански, но русский у них был с акцентом. Если связной был из мексиканцев…

— Виссенто?

— Не знаю. Но Чжан сказал, что этот человек был высоким, широкоплечим. Виссенто ниже ростом и худ. Дон Мигель и вовсе невысок.

— Кто тогда? — спросил я. — Может, кто-то из новых. Я проверяю.

Финн ушёл, а я остался сидеть, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы. Девяносто дней. Уже прошло пятнадцать. Мы не знали, кто предатель, не знали, где враг, не знали, когда ударит.

На восемнадцатый день я принял решение. Мы не найдём предателя, если будем ждать. Нужно выманить его. Устроить ловушку, от которой он не сможет отказаться. Я вызвал Финна и Токеаха. Индеец пришёл затемно, бесшумный, как тень, и сел в углу, не проронив ни слова. Финн курил, пуская дым в потолок, и смотрел на меня выжидающе.

— У нас есть предатель, — сказал я. — Мы знаем, что он передаёт карты, что он был на складе в ночь убийства, что он, возможно, отравил колодец. Мы не знаем, кто он. Но мы знаем, что ему нужно.

— Что? — спросил Финн.

— План укреплений. Полный. С маршрутами патрулей, сменами караулов, местами хранения пороха. И чертежи пароходов. Всё, что у нас есть.

Токеах поднял голову. В его глазах мелькнуло понимание.

— Ты хочешь отдать ему это.

— Я хочу, чтобы он думал, что это у него. Завтра я объявлю, что по утрам, после смены караула, в Ратуше хранятся незапертые сейфы. Что я задерживаюсь на батареях до полудня. Что в моём кабинете есть стол, где я оставляю бумаги. Если предатель захочет взять самое ценное — у него будет шанс.

— А если он не клюнет?

— Клюнет. Ему нужны эти бумаги. Ему платят за них. Он уже рисковал, когда шёл на склад. Рискнёт ещё раз.

Финн кивнул. Токеах молчал, но я видел, что он согласен.

На следующее утро я сделал вид, что спешу на батареи. Оставил дверь в кабинет открытой, сейф — незапертым, на столе разложил карты и чертежи. Финн засел в соседней комнате, Токеах с людьми — на крыше. Лукову я сказал, что буду проверять посты, и он ушёл, ничего не заподозрив.

День тянулся медленно. Я сидел на батареях, делая вид, что проверяю орудия, и ждал. Каждые полчаса ко мне прибегал Финн с докладом — пусто. Никто не заходил в Ратушу. Люди шли по своим делам, лавки работали, в порту грузили корабли. Обычный день.

К вечеру я вернулся в кабинет. Ничего не тронуто. Карты лежали так, как я их оставил. Сейф был открыт, но никто не заглядывал внутрь.

— Не клюнул, — сказал Финн, появляясь в дверях.

— Клюнет. Я сказал — у меня есть время до полудня. Завтра попробуем снова.

На второй день повторилось то же самое. На третий — тоже. Финн начал сомневаться, Токеах хмурился, я чувствовал, как напряжение растёт. Может, предатель был умнее. Может, он знал, что это ловушка.

На четвёртый день я сменил тактику. Объявил, что срочно уезжаю в Новороссийск — на два дня. В городе оставались Луков, Рогов, Обручев. Но я знал, что ни один из них не полезет в мои бумаги без приказа. А предатель — полезет.

Я уехал затемно, оставив город на Лукова. Финн и Токеах остались. Я вернулся через полдня, тайно, пешком, обойдя город с южной стороны. Когда я поднялся на стену, Финн встретил меня взволнованным шёпотом:

— Зашёл. Час назад. Мы ждали, пока он возьмёт бумаги. Он в кабинете.

— Кто?

— Не знаю. Человек в тёмном плаще, лица не разглядеть. Он заперся, мы ждём сигнала.

Я кивнул и спустился со стены. Мы окружили Ратушу — Финн с казаками у входа, Токеах с индейцами на крыше, я с пистолем в руке у чёрного хода. Я ждал, пока сердце успокоится, и вошёл.

В коридоре было темно. Я шёл медленно, стараясь не шуметь, и считал шаги. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Дверь в мой кабинет была приоткрыта, из-под неё пробивался слабый свет свечи.

Я толкнул дверь и шагнул внутрь.

Человек стоял у стола, спиной ко мне. На столе были разложены карты — те самые, с укреплениями. В руках он держал чертёж парохода, свернутый в трубку. Услышав скрип двери, он обернулся.

Я узнал его сразу. Высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и жёсткими глазами. Один из механиков Обручева. Егор Калитин. Тот самый, из Тулы.

— Не