Пентаграмма Осоавиахима - Владимир Сергеевич Березин Страница 74

Множество всяких обвинений возвел Кирякин на бессмертного чекиста, и добро бы он имел к революционному герою личную неприязнь. Нет, по счастливой случайности никто из предков Кирякина и даже его родственников не пострадал от чистых рук и горячего сердца. Возлюбленная нашего героя, правда, была отчислена из института, но по совершенно другим, не зависевшим от всесильной организации соображениям. Жаловаться, таким образом, ему было не на что.

Но всё же он, подпрыгивая и брызгаясь слюной, несколько раз обежал вокруг статуи, плюясь и ругаясь, – и наконец, будто плюнул, крикнул ей в лицо:

– Ужо!

Будь он немного внимательнее, он бы, оглянувшись, заметил, как странно изменилось всё вокруг.

Чёрно-белое здание за универмагом «Детский мир» выросло этажей на пятнадцать, особняк Ростопчина, известного своим нехорошим поведением при сдаче столицы Бонапарту, вылез на самую середину улицы, а бывший дом страхового общества «Россия», занятый сейчас совсем другим учреждением, как-то нахмурился и покосился. Если бы Кирякин всмотрелся в чёрную подворотню напротив, то ужаснулся бы тому, как чёрная бритая голова памятника внутри скривилась, пожевала губами и задвигала огромной челюстью. Если бы он обернулся назад, то увидел бы, как присел, прикрываясь своей книгой, металлический Первопечатник. Если бы наш герой вслушался, он услышал бы, как плачут от страха амуры вокруг сухого фонтана Витали и что умолкли все другие звуки этой ночи.

Но Кирякин, объятый гневом, продолжал обличать человека, стоящего перед ним на постаменте.

Вдруг слова встали поперёк его горла, ещё саднящего от выпитого спирта.

Фигура на столбе с металлическим скрипом и скрежетом присела, полы кавалерийской шинели на мгновение покрыли постамент, одна нога повернулась, становясь там, в высоте, на колено. Потом другая стала нащупывать опору.

Великий Командор ордена меченосцев, повернувшись спиной к Кирякину, слезал с пьедестала.

Ноги подкосились у хирурга, и хмель моментально выветрился из его головы.

Ледяной холод распространился вокруг. Наконец ноги Кирякина, казалось прилипшие к асфальту, сделали первые неуверенные шаги, и он бросился бежать. Бежал он по улице Никольской, как известно, называвшейся ранее улицей Двадцать Пятого Октября, а ещё ранее, как известно, называвшейся Никольской. Он нёсся мимо вечернего мусора, мимо фантиков, липких подтёков мороженого, мимо пустых подъездов ГУМа, какого-то деревянного забора и выскочил наконец на Красную площадь.

Брусчатка на ней оказалась покрыта тонким слоем снежной крупы.

В этот момент кто-то зашевелился в своём хрустальном саркофаге, но напрасно жал на кнопку вызова подмоги старший из двух караульных истуканов, напрасно две машины стояли в разных концах площади с завёденными моторами. Никто из них не двинулся с места, лишь закивали из-за елей могильные бюсты своими каменными головами.

И вот, в развевающейся шинели, с гордо поднятой головой, на площадь ступил первый чекист. Его медные каблуки ещё высекали искры из древней брусчатки, а Кирякин уже резво бежал по Москворецкому мосту, опозоренному залётным басурманом.

С подъёма моста хирург внезапно увидел всю Москву, увидел фигуру на Октябрьской площади, вдруг взмахнувшую рукой и по спинам своей многочисленной свиты лезущую вниз, увидел героя Лейпцига, закопошившегося на Полянке, разглядел издалека бегущих по Тверской двух писателей: одного, так и не вынувшего руки из карманов, и другого, в шляпе, взмахивающего при каждом шаге тростью. Увидел он и первого космонавта, в отчаянии прижавшего титановые клешни к лицу. Всё в городе вдруг пришло в движение, забурлило, но от того не проснулся ни один столичный житель.

В этот момент Москва-река, притянутая небесным светилом, вспучилась и, прорвав хрупкие перемычки, хлынула в ночную темноту метрополитена.

Хирург потерял шапку, сбросил пальто, но мчался по улицам, не чувствуя холода. А вокруг уже стоял декабрьский мороз, и наледь трещала под его ботинками.

За ним шёл Железный Феликс.

Он двигался неторопливыми тяжёлыми шагами, от которых, подпрыгнув, повисали на проводах и ложились на асфальт фонарные столбы. На холодном гладком лбу памятника сиял отсвет полной луны. В груди его паровым молотом стучало горячее сердце. Стук этот отзывался во всём существе Кирякина.

По-прежнему ни одной души не было в этот час на улицах неспящего города. Мёртвые прямоугольники окон бесстрастно смотрели на бегущего человека. Хирург метнулся на Пятницкую, но чёрная тень следовала за ним. Он свернул в какой-то переулок, с последней надеждой оглянувшись на облупившуюся пустую церковь, и очутился наконец у подземного перехода.

Дыхание Кирякина уже пресеклось, и он с разбега нырнул внутрь, неожиданно замочив ноги в воде. Кирякин промчался по переходу и вдруг уткнулся в препятствие.

Это был вход в метро, через запертые стеклянные двери которого текли ручьи мёрзлой, смешанной со льдом воды.

Странным образом родственники нашего героя совершенно не удивились его исчезновению.

Памятник же на круглой площади с тех пор тоже исчез, и тот, кто хочет проверить правдивость нашего рассказа, может отправиться туда. Если, конечно, думает, что такими вещами можно шутить.

Лучше всего это сделать лунной летней ночью, когда на площади мелеет поток машин и причудливая тень от неизвестного предмета ложится на окрестные дома.

(рекурсия)

Это не соловьи-разбойники, а грачи-разбойники. Прости, душа – да пришли мне денег.

Из письма Александра Пушкина Петру Вяземскому (апрель 1824)

Иосиф ждал нового клиента.

Жизнь только начала складываться хорошо – он долго переучивался (родная психиатрия была тут не в чести), но наконец открыл свою практику.

Ассистентка распахнула дверь и прошелестела:

– Мистер Грач.

Пациент был немолод и явно – соотечественник.

Он не лёг, а сел на кушетку и отвёл рукой стопку анкет:

– Помните меня?

И точно. Двадцать лет назад, Иосиф был на практике в психиатрической больнице. Небуйных до палат водили не санитары, а практиканты. Как-то вечером он доставлял одного такого в другой корпус, и они долго шли крытым переходом. Вдруг пациент остановился и прижал его к стене:

– Помните меня? А? Сорок девятый год, суд чести. Вы меня обвиняли, помните?

Вокруг была ночь, и в коридоре царил смертный полумрак. Не было вокруг ничего: ни чеченской войны, ни Ельцина с Чубайсом – только сильные холодные пальцы незнакомца на шее Иосифа.

Иосиф тогда попытался убедить больного в своей непричастности логическим образом, ссылался на свой возраст и возраст пациента, забалтывал сумасшедшего, но тот внезапно сам обмяк и успокоился.

Точно, он был Грач. Грач была его фамилия.

И теперь, спустя годы, Грач сидел напротив и доставал из-под полы большой серебристый пистолет.

– Я сразу понял, что без оружия с вами не управиться. Помните, тогда, в сорок девятом, меня взяли сразу после собрания?

– Бросьте, мистер Грач, вам же лет сорок от силы, что вы говорите…

Но вдруг Иосиф увидел вокруг себя аудиторию с высоким ярусом скамей, людей в белых халатах и себя в центре амфитеатра. Иосиф услышал свой голос: «И этого господина, нет, не товарища, а господина с птичьей фамилией, который…»

Который – что?

Тут же голос Иосифа с трибуны подсказал: «Во время заграничной командировки…»

Этот Грач сидел такой понурый, на мгновение его даже стало жалко, но он был враг, у него нашли оружие. Но главное, он продавал науку навынос. Навынос, да.

Лекарство от рака – и навынос.

– Давайте всё обсудим, – не сдавался Иосиф.

– Да обсуждали уж, – как-то даже весело отвечал ему Грач.

Иосиф ощутил, что воздух вокруг него вновь сгустился и запах вдруг морем, настоящим морем, не смешанным с запахами еды и бензина.

Перед ним лежало тело с двумя аккуратными дырками в груди, рядом с которым стояли два красноармейца и равнодушно курили.

– Ишь какой, – сказал один. – Чисто медведь.

– У меня они все одинакие, – упрямо сказал солдат помоложе, – все на одно лицо, я их не разбираю…

Солдаты посмотрели на него и вытянулись в струнку.

Иосиф почувствовал, что пальцы сами расстёгивают ворот, и спросил себя: «А нужен был этот человек в мире? Нужен?»

Усилием воли возвращаясь обратно в своё кресло, он простонал: «Не нужен, нет, не нужен!» Слова упали по ту сторону видения.

Иосиф ещё пытался сопротивляться липкому мороку и произнёс наконец:

– Мистер Грач, да забудьте вы всё. Двадцать первый век