Пентаграмма Осоавиахима - Владимир Сергеевич Березин Страница 72

Так их звали ещё тогда, когда мы учились в школе, а мир был вечным и незыблемым – по аналогии с «хрущёвками», которые тоже казались вечными. Но вдруг сразу переменилось всё. Мы поступили в наш институт летом, а через месяц, когда кто-то уехал праздновать эту великую удачу на родину, вдруг случился знаменитый путч, и вмиг, будто растаявший снег, исчезла та страна, в которой мы родились. Никто из нас не догадывался, что никогда не будет работать по той специальности, которую напишут нам в дипломах. Я получил этот диплом (разумеется, синий) в девяносто шестом и некоторое время служил в риелторской конторе однокурсника. Там я заработал на свою первую московскую квартиру и стремительно покинул этот бизнес. Быстрое бегство оттуда стало одной из моих главных удач в жизни.

Лет на пять, а то и больше, я потерял из виду и других. Часть наших девушек, которые поставили себе целью пробиться в жизни, рассматривали Москву как перевалочный пункт. Они уже уехали – кто на Запад, а кто ещё западнее. Другие вышли замуж, и мужья смотрели на старые дружбы неодобрительно.

Женился и я – не так чтобы очень счастливо, но приобретя некоторое спокойствие и надёжность.

Я время от времени видел Павлова, Смирницкого и Фельдмана, а с остальными как-то не рвался встречаться. Особенно с Полушкиным, у которого я работал в этом проклятом риелторском агентстве. Честно говоря, я надеялся, что Полушкина убьют какие-то недовольные бандиты. Но нет, увы или к счастью, никто его не убил.

Мы встретились только на десятилетие выпуска. Я даже согласился на то, что этот неловкий юбилей пройдёт на квартире у Вани Полушкина.

Дверь мне открыл Фельдман, а не Полушкин, который исчез в недрах квартиры, пока я снимал ботинки.

Это был очень странный дом. Я, как плебей, привык к тому, что квартиры должны быть похожи на соты и в плане вписываться в прямоугольник. Потом, работая у Полушкина, навидался разного, но тут всё было иначе.

Помещение казалось не двухэтажным, а каким-то полуторным. С трудом я нашёл дорогу к санузлу, а выйдя, минут десять блуждал по коридорам, выбрав неправильное направление.

В одной из комнат, совершенно пустой, обнаружился огромный авиационный пропеллер. Он занимал всю стену и был похож на распятие. Пропеллер был стар и когда-то покрыт красной краской, которая почти вся облезла. Он не был прикреплён намертво, и очень хотелось его раскрутить, как это делали механики в старых фильмах. Я тайком потрогал дерево, и показалось, что это советское распятие приняло меня. Будто электрическая искра уколола палец.

В другой комнате я нашёл мемориальный кабинет – да, было такое впечатление, что из какого-то дома-музея выпилили комнату с зелёными штофными обоями, большим письменным столом и двумя жёлтыми медвежьими шкурами на полу.

Я бы пошёл на звон бокалов, но стены здесь были толстые, так что я обнаружил гостиную совершенно случайно. Полушкин за время нашей разлуки как-то пообтесался, выглядел прилично, хотя был уже изрядно навеселе. Мы сделали вид, что прошлое забыто и все расчёты произведены.

Фельдман, кажется, совсем засыпал, Смирницкий и Павлов ржали как лошади, рассказывая друг другу анекдоты. Пригласили ещё двух девочек из нашей группы.

Вокруг стола медленно плавал человек, которого я сразу определил как дворецкого. Если квартира Полушкина напоминала аквариум, то мы были там бестолковые старые рыбки, а дворецкий – рыбой особенной. Неторопливой, с одной стороны, а с другой – возникавшей стремительно в тот момент, когда пересыхала бутылка или пустело блюдо. Другой бы позвал друзей в ресторан, но у Полушкина, кажется, была ностальгическая тоска по нашим институтским посиделкам. Института нашего, кстати, уже не существовало: он сперва превратился в какую-то академию, а потом вовсе слился с другим учебным заведением.

Я заскучал. Всё это выходило не так интересно, как я надеялся накануне. Но тут Полушкин подсел ко мне и принялся исповедоваться. Лучше б он отдал мне денег, – это даже по нынешним временам была большая сумма, – но я слушал молча. Он начал свой рассказ с того, что к нему обратилась вдова знаменитого полярного лётчика Севрюгова, вернее, её родственники. Речь шла о размене квартиры, и эта недвижимость была дорогой, куда дороже тех, с которыми работало агентство.

Полушкин рассказывал, что поехал смотреть квартиру сам и пришёл на первую встречу с цветами. Вдова это оценила. На квартиру был спрос, но одни покупатели оказались людьми сомнительными, другие – ненадёжными.

Её отец погиб на Севере. Кажется, Полушкин говорил «на Северах», так и нужно было произносить, чтобы приобщиться к чему-то мужественному, уж это я усвоил. «На Северах». Но полярники в моём представлении всё же отличались от нефтяников.

Итак, отец этой женщины отправился в путешествие, вдохновлённый идеями Обручева о таинственных странах, лежащих к северу от полярного круга. Они должны были быть оазисами в мире вечной мерзлоты. Разумеется, обогреваемыми вулканическим теплом. Там древние люди жили веками, обладая секретом если не бессмертия, то удивительного долголетия. Ну, в общем, всё так, как нам рассказывают в телевизоре между историями про эту фашистскую контору с непроизносимым названием и американцев, не долетевших до Луны. Но, как говорил Полушкин, дыма совсем без огня не бывает, и этот человек нашёл что-то похожее на оазис, да, вулканическое тепло, никаких голых людей с каменными топорами, но якуты лечились там каким-то мхом и молились деревьям.

Или это были не якуты – я не был уверен в том, что Полушкин может отличить якута от эвенка даже на словах, вот к деньгам у него было звериное чутьё. И, несмотря на эту звериную манию денег, Полушкин тормозил сделку – явно для того, чтобы ходить и слушать все эти истории из библиотеки детской литературы. Он вернулся к теме: первая экспедиция завершилась успехом – отец хозяйки нашёл что-то в духе биологического оптимизма двадцатых годов, бессмертие, строгие юноши в футболках и знамёна. Но нужно было отправиться туда опять – за доказательствами теорий и новыми образцами.

И тут же, без остатка, сожрало его белое безмолвие. Погоревав, мать вышла замуж за приличного человека, его двоюродного брата, профессора. Советская власть ценила науку. Оттого, если миновать опасные времена, семье учёного человека, оснащённого степенями и званиями, можно было не думать о куске хлеба. Но тут произошла трагическая ошибка.

У дочери путешественника был одноклассник – молодой человек, приехавший из провинции. Он после школы, еще юношей, поступил в лётное училище, которое окончил сержантом. Тогда лётчиков ещё считали недостойными лейтенантских петлиц. Вскоре стал молодым, подающим надежды командиром. В тот момент, когда в армии происходила чистка, он вдруг вырос в чинах.

Началась война, он чем-то командовал, впрочем не очень успешно, но выслужил Золотую Звезду и погоны с двумя просветами. После войны погоны покрылись зигзагами, то есть стали генеральскими.

Но какой-то привкус беды возник в воздухе этой благополучной квартиры. Сначала герой казался надеждой и опорой. Постепенно выяснилось, что в их профессорскую семью прокрался безродный подонок, упырь, высосавший жизнь изо всех родственников по очереди.

Вначале он выглядел отважным лётчиком, несколько лет провёл на Севере в поисках потерянного оазиса, а вернувшись, чуть не каждую неделю приходил с новыми планами экспедиции.

Так постепенно он подчинил себе жизнь всей семьи.

Сперва он довёл до самоубийства её мать, вытащив на свет и отдав в газету какие-то страшные письма. Потом планомерно разрушил карьеру отчима, видного географа, а затем уничтожил самого чистого человека, которого знала дочь путешественника, – её жениха. Единственный человек, кто осмелился встать на пути упыря, он был арестован по доносу этого негодяя и в тот же день расстрелян по приговору военного трибунала.

Когда-то только для того, чтобы спасти мать и отчима, дочь путешественника вышла за этого лётчика замуж. Теперь она плакала по ночам в ванной, чтобы он не видел её слёз. Чтобы покончить с собой, она решила найти сундук с препаратами отца. Отчим говорил ей, что они смертельно ядовиты, и запретил даже приближаться к ящикам, так и гнившим на даче. Действительно, в сундуке, среди камней с бирками, обнаружилась пара пробирок с предупредительными надписями.

Ничего вроде бы не произошло – она не испытала даже