Леонид. Время испытаний - Виктор Коллингвуд Страница 7

— Чэй разговор?

— Инструктора Николаева. И его куратора. Из Ленинградского управления НКВД.

— И что там? — голос Сталина упал до шепота.

— Там смертный приговор, товарищ Сталин. Не только товарищу Кирову. Но и вам.

Тяжело вздохнув, я продолжил, четко выговаривая каждое слово:

— На пленке четко слышно, как сотрудник НКВД дает инструкции Николаеву. «Барьеров нет». «Охрана снята». «Это должна быть очистительная жертва». И упоминают Сергея Мироновича. Они готовят убийство Кирова, чтобы взорвать ситуацию в стране и перехватить власть. Ниточки ведут от Ягоды к Енукидзе.

Тишина. В кабинете повисла такая плотная тишина, что было слышно, как муха бьется о стекло огромного окна. Сталин смотрел на меня, не мигая. Его лицо посерело. Он, как никто другой, знал цену предательству. И он знал, что Ягода способен на все.

— Гдэ запись? — спросил он отрывисто.

— У товарища Берзина. Он ждет моего звонка. Пленка, стенограмма, техническое заключение.

Сталин рывком подошел к столу и с силой вдавил кнопку звонка.

Дверь распахнулась мгновенно. На пороге возник встревоженный Поскребышев.

— Соедини товарища Брежнева с Берзиным, — приказал Сталин, не глядя на секретаря. — Прямо отсюда. По вертушке.

Поскребышев быстро набрал нужный номер — он знал их все наизусть. Передал мне тяжелую черную трубку. Пальцы слегка дрожали, и я сжал эбонит покрепче, чтобы этого не было видно.

— Берзин слушает! — донеслось из трубки.

— Ян Карлович? — сказал я в мембрану. — Добрый день. Привозите чертежи аппарата. И образцы. Срочно. Везите все комплекты.

— Понял. Выезжаем.

Я положил трубку. Сталин стоял у карты Советского Союза, заложив руку за френч. Он напоминал сжатую пружину.

— Александр Николаевич! — рявкнул он.

Поскребышев снова возник в дверях.

— Вызывай членов Политбюро. Ворошилова. Молотова. Кагановича. Орджоникидзе. Андреева. Срочно. Пусть бросают все дэла. Совещание особой важности.

— Ягоду вызывать? — деловито спросил Поскребышев. Вопрос был правомерен — во время 17 съезда Ягода был избран кандидатом в члены Политбюро.

Сталин замер. Он медленно повернул голову к секретарю. В его глазах плескалась тьма.

— Нет. Ягоду не надо… А вот Власика позови. Пусть берет своих людей. Встанет у этих дверей. Лично. И с оружием.

Поскребышев побледнел, кивнул и исчез, беззвучно прикрыв дверь. Мы остались одни. Сталин подошел ко мне вплотную. От него пахло табаком и опасностью.

— Если это ошибка, товарищ Брэжнев… Или провокация… — он не договорил, но смысл был ясен.

— Знаю, товарищ Сталин, — ответил я, выдерживая его взгляд. — Я поставил на кон свою голову. Но лучше моя голова, чем судьба партии и государства.

Сталин хмыкнул, отошел к столу и начал набивать новую трубку. Надо отдать ему должное: руки его не дрожали.

Прошло несколько минут. Дверь приоткрылась, но вместо ожидаемых членов Политбюро на пороге возник Николай Власик. Начальник личной охраны выглядел встревоженным — вызов был внеплановым, в обход протокола. Он быстро окинул взглядом меня, сгорбленного над столом, и Сталина, застывшего у окна.

Сталин медленно повернулся.

— Николай, — голос Вождя звучал глухо, с тяжелым акцентом, который всегда усиливался в минуты напряжения. Его грузинский акцент стал сильнее — верный признак волнения — Встань у этой дэвери. Изнутри.

Власик вытянулся.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— Никого бэз моего разрэшения нэ выпускать, — Сталин поднял палец, акцентируя каждое слово, — и никого нэ впускать бэз моего личного приказа. Если кто-то попытается войти силой… особенно из людей Ягоды… Стрэлять бэз прэдупрэждения. Понял мэня?

Лицо Власика, обычно простоватое и грубое, мгновенно окаменело.

— Так точно, товарищ Сталин.

Он достал из кобуры вороненый «ТТ», с сухим щелчком дослал патрон в патронник и встал у косяка, превратившись в гранитное изваяние.

В коридоре вновь послышались шаги. Начали собираться вызванные.

Первым вошел Ворошилов. Климент Ефремович шагнул через порог уверенно, по-кавалерийски, но, увидев Власика с пистолетом в опущенной руке, сбился с шага. Его лицо, обычно румяное и живое, нахмурилось. Следом, сухо кивнув присутствующим, проскользнул Молотов, прижимая к боку неизменную папку.

Каганович и Орджоникидзе вошли вместе, оживленно переговариваясь. Серго, увидев меня, расплылся в широкой улыбке.

— О, товарищ Брэжнев! — его голос прогремел на весь кабинет. — Ну что, опять какие-то гениальные идеи? Зачем нас сдернули с коллегии наркомата, генацвале? Неужто мы теперь всем Политбюро будем гайки обсуждать?

Улыбка сползла с его лица, когда он наткнулся на тяжелый взгляд Сталина.

— Гайки тут ни при чем, Серго, — тихо произнес Сталин, не отходя от окна. — Тут мэханизм посложнее заржавел. Государственный. Садись.

В кабинете повисла тишина. Тихий бюрократ Андреев, вошедший последним, осторожно, стараясь не выделяться, занял место в углу.

Поскребышев снова приоткрыл дверь, пропуская Яна Берзина. За начальником Разведупра двое молчаливых техников в штатском вносили тяжелый кофр.

Ворошилов недовольно скривился — армейская верхушка на дух не переносила ГРУ, считая их выскочками, лезущими не в свое дело. Техники быстро, без суеты, водрузили шоринофон на полированный стол заседаний. Грубый металл аппарата, мотки проводов и лампы смотрелись на благородном дубе чужеродно, как осколок снаряда на обеденном столе.

Техник щелкнул тумблером. Лампы мигнули и загорелись ровным оранжевым светом. Берзин выпрямился.

— Готово, товарищ Сталин.

Сталин медленно прошел к главе стола. Он не сел. Оперся кулаками о столешницу, нависая над собравшимися.

— Товарищи, — начал он, и акцент стал еще заметнее. — Мы часто говорим о бдительности. Мы ищем врагов за границей. Срэди троцкистов. Срэди бывших. Но иногда… иногда мы кормим волка, думая, что это овчарка. И этот волк уже приготовился пэрэгрызть нам горло. Прямо здэсь.

Он кивнул Берзину.

— Включай.

Шорох пленки в тишине прозвучал как шум оползня. Затем сквозь треск прорвался голос.

«…Я не могу! Там охрана! Борисов не отходит ни на шаг!» — истеричный, срывающийся фальцет Николаева ударил по нервам.

И следом — второй голос. Спокойный, властный, обволакивающий, как удав:

«Охраны не будет, Леонид. Мы уберем барьеры. В Смольном ты пройдешь, как нож сквозь масло. Никто не спросит пропуск…»

Один из техников Берзина быстро прошел вдоль стола, кладя перед каждым членом Политбюро листки машинописной стенограммы. Молодцы! Ян Карлович подготовился на отлично.

Молотов тут же вцепился в бумагу, водя пальцем по строчкам. Орджоникидзе, глядя то в стенограмму, то на шоринофон, побледнел, рука его непроизвольно потянулась к левой стороне груди. У Орджоникидзе давно было больное сердце.

«Партии нужна встряска. Очистительная жертва…