Московское небо - Константин Градов Страница 62

на восьмистах, и в разрывах внизу мелькала дорога, развилка, тёмные точки у обочины. Я завёл четвёрку со стороны, откуда светлее, дал эрэсы по первой памяти — туда, где батарея стояла в прошлый раз. Два разрыва легли с недолётом, я довернул, прошёл пушками вдоль обочины, по тёмным точкам, отвернул. Гладков с Шестаковым добавили по краю деревни — там что-то загорелось, дым пошёл низом, прижатый к снегу.

На втором заходе я их не повёл. Зенитка снизу била редко, но клала близко, две трассы прошли выше плоскости на корпус, и тащить четвёрку в дым ради второго захода я не стал. Команда на отход, разворот через крыло.

И тут сверху, из облака, выпала пара.

Я увидел их поздно — две тонкие тени слева и выше, мессеры, валились в нашу сторону через разрыв в облаке. Кричать длинно в эфир было некогда.

— Панин, под меня! Вниз, к земле!

Я бросил семёрку к снегу. Штурмовик не истребитель, в вираже с «худым» не потягаешься, но у самой земли немец нас так просто не возьмёт — там его собственная скорость работает против него, он проскакивает. Мы провалились в нижний слой облака, в серую вату, и облако нас взяло. Я держал курс по компасу и по тому, как тяжелеет ручка, и не видел ничего, кроме мути за фонарём и тёмного пятна, которое то ли было Паниным, то ли мерещилось.

— Панин, отзовись, где ты.

— Здесь я. Справа. Держусь.

Голос звенел, но держался. Пара прошла где-то выше. Я почувствовал это не глазами — спиной, тем местом между лопаток, которое за войну научилось чувствовать чужой мотор раньше, чем его слышишь. Очереди не было. Они нас потеряли в слое, как и мы их. Идти за нами в облако к самой земле немец не станет — себе дороже.

Вышли под нижнюю кромку всей четвёркой, над самым лесом. Я пересчитал по теням: Панин справа, Гладков с Шестаковым левее и чуть сзади. На бреющем, прижавшись к снегу, потянули к себе — низом возвращаются, чтоб не подставлять брюхо тем, кто остался наверху. Над своим лесом я ещё раз глянул на верхнюю кромку облака. Серо. Пусто. Никто за нами не вышел.

Сели все четверо. Панин вылез белый, руки на стремянке подрагивали, но он молчал, и это было правильно. Я подошёл, хлопнул его по плечу один раз, коротко.

— Держался ровно. Для первого раза с моей парой — нормально. В первый раз все белые. Иди, отдышись.

Прокопенко уже шёл к семёрке с лампой и тряпкой.

— Целая, — сказал я ему.

— Вижу, что целая. — Он провёл ладонью по лонжерону, согнал иней. — Кто там был наверху?

— Пара. Из облака вывалились. В облако и ушли.

Он ничего не ответил, подоткнул тряпку под капот, полез смотреть мотор. У него своя война была — с маслом, с инеем, со свечами, которые сажал мороз. Про пару наверху это была не его война, и он её не брал в голову.

Двадцать шестого нас перебросили звеном на подскок, ближе к фронту, — поработать по другому участку, пока полк сидел на Старице. Сели на чужой полосе, тесной, изрытой по краям воронками, и до вечера ждали погоды и горючего. Горючее привезли к сумеркам, погоду нет. Меня послали с пакетом в санитарный пункт за деревней — забрать наших двоих, что отлёживались там после вынужденной неделю назад, выправить на них бумаги. Идти было версты три, по накатанной санями дороге. Я пошёл пешком, засветло уже не выходило, но по санному следу и в темноте не собьёшься.

Санитарный пункт стоял в избе на краю безымянного села — изба как изба, под соломой, окна изнутри затянуты тряпьём от света. В сенях пахло карболкой и мокрой ватой, в углу стояло ведро с бурой водой, накрытое доской. За перегородкой в горнице кто-то тяжело дышал во сне, с присвистом. У стола под керосиновой лампой женщина в белой косынке сматывала бинт — стираный, серый, его тут стирали и пускали по второму разу, бинтов не хватало.

Я её узнал не сразу. По рукам — раньше, чем по лицу. Тонкие руки, обветренные, в трещинах по костяшкам, мотали бинт точно, виток к витку, не глядя, как мотают, когда руки знают дело сами.

— Вера, — выговорил я.

Она подняла голову. Лампа стояла низко, и лицо её вышло из тени постепенно, снизу вверх. Те же карие глаза с лёгкой раскосинкой. Веснушек на переносице при лампе не было видно — я их помнил с осени, с Снегирей, где их было видно у окна на свету. Она поправила косынку двумя руками на затылке, хотя косынка сидела ровно, — машинальный жест, я и его помнил.

— Здравствуйте, Алексей Петрович. — Голос ровный, без удивления, будто я был тут вчера.

— Здравствуйте, Вера. — И больше у меня ничего не нашлось.

Мы стояли по две стороны стола. За перегородкой дышал раненый. Она домотала бинт до конца, заправила кончик внутрь, сложила свёрнутый в стопку к другим таким же — аккуратно, ровно, ритуал, который я однажды видел у неё в палате, когда она складывала простыни.

— Вы за Кузнецовым и за тем, со жжёной рукой, — проговорила она. Не вопрос — она уже глянула в мой пакет глазами, по привычке читать бумаги. — Их завтра отдадут. Сегодня нельзя, метель, и тот, со жжёной, температурит к ночи. Утром собьём — отдам.

— Я подожду до завтра. На подскоке заночую.

— Подождёте. — Она кивнула на лавку у печи. — Садитесь, что стоите. Чаю нет. Кипяток есть.

Я сел. Шинель не снял — в избе тепло держалось только у самой печи. Вера налила мне кипятку в жестяную кружку, поставила рядом хлеб — мёрзлый, его до меня держали где-то в холодных сенях, и он отходил у печи коркой, отпотевал. Села напротив, по другую сторону огня, руки сложила на коленях. Лампа между нами, маленькая, фитиль прикручен, чтоб не жечь керосин зря.

— Как Москва, — спросил я.

— Стоит Москва. — Она помолчала. — Я теперь не в Москве. Перевели сюда в январе, с госпиталем, ближе к фронту. Раненых стало много, кадров нет, вот и двигают, кого можно.

— А родители твои как там, в Москве.

— Пишут. Алёшка ходит в седьмой, как ходил. — Она прислонилась плечом к косяку печи, на минуту, устало, и