Небо в руках - Владимир Владиславович Малыгин Страница 61

И, не обращая никакого внимания на растерявшегося жандарма, постарался успокоить супругу, мягко взял её за руку и обернулся к порученцу:

– Немедленно доставить ко мне этого… Этого… Этого… – Легонько пожал женские пальчики своими, нахмурился и усмехнулся. Наконец-то подобрал нужное определение. – Авантюриста!

И кивком головы указал растерявшемуся генералу на выход. Ещё и грозно нахмурил брови, поторапливая тем самым явно замешкавшегося жандарма.

– Кого доставить? – удивилась Мария Фёдоровна. Осторожно высвободила руку, на мгновение задержав кончики пальцев в мужниной ладони и при этом нежно и незаметно её погладила, бросила быстрый взгляд на заснеженное поле, на присыпанное снегом тело, или уже не тело, а всего лишь чучело, вокруг которого господа полицейские продолжали держать оцепление, и отвернулась. Мельком оглядела нахохлившуюся, притиснувшую к груди руки растерянную Ольгу, плотно прижавшуюся к Александру и явно испуганную Ксению. Ещё раз глянула на поле, нахмурилась и спросила: – Он же… Да как же это?

Замолчала, подняла глаза и наконец-то нашла в себе силы рассмотреть предмет в руках Пантелеева. Сжала губы в тонкую ниточку, нахмурила брови. Пантелеев отступил на шаг назад, настолько сердитым было в этот момент выражение лица императрицы.

– Как сядет самолёт, лётчика сразу ко мне, – повторил для порученца император, оглянулся на семью и поспешил успокоить своих девочек: – Да не он это, не он…

И уже в спину удаляющемуся прочь Фогелю во весь голос сказал:

– И поле от посторонних освободите! А то этому… – Александр Александрович замялся, нахмурился, глянул вверх, где всё это время так и продолжал наматывать круги тарахтящий аэроплан, и вдруг еле заметно улыбнулся, – приземлиться некуда будет.

И, как бы про себя, договорил:

– Обо всём самому думать приходится.

Про себя, но все окружающие эту фразу отлично расслышали. А император оглянулся на детей и вдруг весело подмигнул им:

– Это наш авиатор таким экзотичным образом урок всем нам даёт, показывает, что в полётах обязательно нужно привязные ремни использовать и ни в коем случае не пренебрегать индивидуальными средствами спасения. Так называемым парашютом, изобретением господина Котельникова. Так что все живы, а там, – взглядом указал на поле, – обыкновенное чучело лежит, для реализма в форму обряженное. Задумка неплохая, но исполнение оставляет желать лучшего. Мальчишка! Нашёл где, а главное, перед кем шалить. Придётся его за подобную недопустимую шалость наказать.

Постепенно поле освободили от взбудораженного таким происшествием народа, разряженная и немного помятая публика вернулась за оцепление, и скоро на трибунах воцарилась прежняя тишина. Ну как тишина? Шум и гомон переполненных впечатлениями и эмоциями зрителей никуда не делись. Гул над стоячими местами для простых горожан, чуть более сдержанно переговаривалась между собой чистая публика, и даже на центральной трибуне для высшей аристократии можно было увидеть активно обменивающихся впечатлениями дам петербургского света.

Про чучело уже все узнали, вот и не стихали разговоры на ипподроме среди обманутых в своих «лучших» ожиданиях горожан. Для кого-то предупреждение и трагедия, а для кого-то развлечение…

Разговаривали, но глаз не сводили с кружащегося над головами самолётика. Словно ждали чего-то. И ожидание это оправдалось. Ещё одна чёрная фигурка отделилась от самолёта и полетела вниз.

Ахнули трибуны, колыхнулась стоящая толпа, отшатнулась от оцепления, прижалась к трибунам.

– Господи, опять, – вздохнула Мария Фёдоровна и крепче ухватила за руку мужа.

* * *

Задумка казалась великолепной – к подобному происшествию не только внимание всей столичной прессы будет обеспечено, но и профессионалы наверняка задумаются. А как до дела дошло, то исполнение подкачало. Справиться с тяжелым чучелом, равным весу среднего человека, своими силами в кабине было очень трудно. Ну не хотел этот мешок с рукавами из кресла вываливаться, и всё! Упирался, собака дерюжная, за всё цеплялся.

И сидящий за моей спиной Котельников ничем не мог помочь, только мешался, пропихивал между сиденьями руки в тщетных попытках хоть как-то приподнять тяжёлый манекен. Пришлось вежливо рявкнуть на артиста, бросить управление, наклониться, насколько ремни позволили, вплотную к моему своеобразному пассажиру, и только тогда дело сдвинулось с мёртвой точки. В общем, хорошо так поднапрягся. Но если бы перед этим не завалил самолёт в крутой крен со снижением, то и тут бы ничего не получилось.

А так вес уменьшился, появилась боковая составляющая, и мой груз осталось только приподнять и подтолкнуть, направив за борт по нужной траектории, что я благополучно и сделал.

Зато какое облегчение испытал, когда над обрезом кабины ноги чучела в хромовых сапогах мелькнули. Вытер рукавом куртки выступивший на лбу пот, плюхнулся обратно в кресло, поймал плавающую из стороны в сторону ручку управления и выровнял самолёт. Хорошо, что скорости пока невеликие и машинка получилась устойчивой. Сама по себе по прямой летать может, главное ей в этом не мешать.

Заложил спираль со снижением и наблюдал за падением чучела. Даже показалось, что шлепок услышал. Разумом понимаю, что подобное невозможно, но воображение вовсю расстаралось, ну и нарисовало всё происходящее в мельчайших подробностях. Аж передёрнуло, ремни в плечи врезались, до того ясно себе эту картинку представил.

А уж когда любопытствующая толпа с трибун на поле хлынула, тут и воображения не понадобилось. Муравейник разворошенный напоминает, вот что. Накинулись на добычу, черти, так и вьются вокруг упавшего тела, бр-р, так и лезут к нему. И на полицейское оцепление никакого внимания не обращают. Да я вообще в этой толпе блюстителей порядка не вижу. Ну и где они, хранители благочиния?

Перевёл самолёт в горизонтальный полёт, встал в левый вираж, кружу над ипподромом, вниз поглядываю. Да что поглядываю, я глаз с разворачивающего там действа не свожу. Даже умудрился заметить мельком брошенный в мою сторону взгляд его императорского величества. Ну, это я так думаю. По крайней мере, голову вверх его величество точно задирал. Удивился количеству упавших в обморок барышень, и вот только теперь задумался, а правильно ли я поступил. Может, не нужно было настолько кардинально решать эту проблему? Проблему с привлечением внимания к нашей продукции? Ну и, само собой, к безопасности лётной работы.

Как пришла мысль о поспешности, так и ушла. Хуже точно не будет, а лучше станет наверняка. Непростые проблемы требуют не менее трудных решений. Поэтому всё я сделал правильно. Не ждать же, когда где-нибудь кто-нибудь из кабины на самом деле в азарте возьмёт да и выпадет? Так, глядишь, и Арцеулов уцелеет, и много кто ещё…

Оглянулся назад, на ещё одного пассажира. А у артиста лицо белее снега. Вот же жесть! У него же воображение сейчас на