Адъютант Кутузова. Том 1 - Анджей Б. Страница 61

— Пометь-ка, Петр Петрович, — диктовал он новому штаб-адъютанту Коновницыну, — запиши чернилами в наших ведомостях: «Государь снял запрещение на ввоз в Россию товаров и на вывоз за границу русского хлеба».

— Записал, ваше превосходительство.

— Понимаешь, братец мой, ржи и пшеницы у помещиков сейчас предостаточно. Они не думают о хлебе насущном, а мечтают о ланкаширском сукне, о голландском полотне, о фарфоре и бронзе, которые можно получить из Англии за русский хлеб.

Потом от Александра последовали другие указы. Он разрешил ввоз книг из-за границы. Это распоряжение было очень живо принято в столичных гостиных. Одной из первых почитательниц нового государя стала Екатерина Ильинична. С восторгом заламывала руки:

— Подумать только: четыре года не знать о новых парижских песенках, не прочесть нового романа госпожи Радклиф! Не видеть новых нарядов парижских красоток! А тут сразу все нам — и мода и стиль и театры!

Александр уничтожил страшную Тайную экспедицию. Из Петропавловской крепости было освобождено сто пятьдесят три человека, но я знал, что кроме них, по всей России томилось в крепостях и монастырских тюрьмах еще около семисот человек невинно арестованных.

По доброй воле Александр снял эмбарго с английских судов. Россия снова восстанавливала добрые отношения с Англией. Пока все шло так, как и надеялись заговорщики, в духе Екатерины.

В июне 1801 года последовал его указ, в котором говорилось: «Снисходя на прошение графа Палена, он увольняется за болезнями от всех дел». И назначил вместо Палена губернатором Петербурга Кутузова. Мой хозяин был уже в чине генерала от инфантерии.

Михаил Илларионович чувствовал, что этим назначением он обязан Марии Федоровне, а не Александру.

— Вот тебе, Ванечка, склад женской натуры, — делился он со своим лучшим другом. Я подавал им чай, а Иван Ильич смеялся:

— За нашего нового государя правят все кому не лень. Это тебе не Павел. Тот был сумасбродом, а нынешний хитер и скрытен.

— Думаешь, пока притворяется?

— Полагаю, что так. Дай ему время. Он себя еще покажет в Европе.

А я думал: «Как же ты прав, Иван Ильич! Знали бы вы оба, какими я обладаю историческими фактами! Александр еще себя покажет — тут попадание в точку!»

Собственно говоря, отношения между Александром и Кутузовым были всегда натянутыми, принужденными. С генералом, которого уважал Павел, и которого Екатерина называла не иначе, как «мой Кутузов», Александр Павлович был вежлив, даже почтителен, но сух.

Император проводил дни в манеже. Он стоял в углу и, качаясь с ноги на ногу, как маятник, командовал изможденным солдатам:

— Ать-два! Р-раз, р-раз! Выше головы, орлы! На пле-чо!

В его кабинете в Зимнем дворце, как в лавчонке, лежали на этажерках из красного дерева образцы различных щеток для усов и сапог, дощечки для чистки пуговиц, солдатские ремни и пряжки. В этом он был похож на отца. Армия стала его самым больным местом. Выбирая головной убор для солдат, он остановился на круглой шляпе, потому что она прикрывает глаза от дождя и солнца, а треугольная «делает помешательства в разных строевых оборотах».

Кутузов сокрушался, но предпочитал пока молчать. Как посоветовал ему друг Иван Ильич, нужно сперва осмотреться. Новая власть и метет-то по-новому.

Низкие отложные воротники павловских мундиров заменились стоячими, очень высокими, доходящими до ушей. В таком воротнике голова была словно в ящике. Плотный, жесткий воротник больно резал шею и уши: невозможно было повернуть голову в сторону — приходилось поворачиваться всем корпусом.

Новая форма по-своему была не менее уродлива и неудобна, чем павловская, но такую же носили в Пруссии, Австрии и других странах, она была модной, и потому ее находили красивой.

А еще я обнаружил, что Александр не терпит сравнений и сопоставлений своего царствования не только с павловским правлением, но и с екатерининским тоже. Он оказался очень самолюбивым, всегда и во всем хотел быть первым.

* * *

В августе Михаил Илларионович все чаще задерживался допоздна — теперь он не просто губернатор столицы, а доверенное лицо в вопросах военных реформ. Александр по-прежнему не спешил сближаться, но в его поведении чувствовалось признание заслуг. Порой он словно забывал, кто перед ним, и в разговоре даже позволял себе сдержанное уважение.

— Будем строить новую Россию, милейший Михаил Илларионович! — говорил он на приемах, выделяя губернатора из числа других высших сановников. — Европа скоро услышит о нас по-новому. Там, говорят, из Франции поступают неприятные вести. Что ж… — притворно льстил он ласковым голосом, — с вашей помощью в дипломатии, мы осилим любую опасность.

Хозяин стал чаще брать меня с собой — то в канцелярию, то на смотры, то к инженерам. Он не говорил вслух, но я чувствовал: теперь я вхожу в узкий круг его доверенных. С прототипом домкрата, предложенного мной, все вышло удачно: при испытаниях он выдержал не только трехфунтовую пушку, но и гораздо тяжелее. Иван Ильич, как всегда был немногословен, кивнув:

— Работает. Это главное.

Постепенно я стал выдвигать и другие идеи. Иногда — осторожно, набрасывая на бумаге, иногда — в разговорах. Говорил об осветительных системах, о винтовых креплениях, о подвижных лафетах. Кутузов выслушивал, качал головой, но не отмахивался. Он все еще был осторожен. Безграничной власти как у Суворова или Потемкина в войсках пока не имел. Но уже не сомневался, что мои идеи не из воздуха.

— Привыкай, Григорий, — говорил Иван Ильич, закуривая трубку, — скоро тебя будут спрашивать не «что ты думаешь», а «что ты придумал». Вот и думай, заранее.

Тем временем в столице происходили перемены. За парадной чистотой чувствовалась тревога. Люди улыбались новому царю, но не верили, что все пойдет как при Екатерине. Старики смотрели с опаской, молодежь. Аракчеев усиливал свое влияние, и было непонятно, к чему приведет его жесткая, почти механическая прямота. Даже Платов, заглянув однажды к нам в гости, сказал:

— Этот человек строит порядок, но в нем нет ни грации, ни жалости.

Кутузов пока не вмешивался. Он ждал.

А я чувствовал: начинается время, когда и мне нужно перестраиваться. Из адъютанта я становился чем-то большим — частью механизма. Частью кутузовской системы. И в этом механизме отныне появлялись детали, которых в истории еще не было. Постепенно, но неотвратимо, я подсовывал ему проект за проектом. Вспоминал свои навыки работы в цеху завода. Чертил на