Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов Страница 6

— Вы там все чернилами отравились, что ли⁈ Устав у вас в голове вместо мозгов завелся⁈ Я пишу вам собственной рукой предписание, а какой-то столоначальник суется ко мне со своими четырьмя курсами! Молчать и слушать!

В трубке что-то пискнуло, но он не дал ничего толком сказать.

— Запоминайте, сударь, дважды повторять не стану. Если через час Дмитриев не будет зачислен зауряд-врачом, со всеми бумагами, прогонными и проездным свидетельством, то, клянусь честью, вся ваша канцелярия в полном составе поедет в Маньчжурию. Все, до последнего писаря. Со столами, чернильницами и счетами вашими. И будете вы там, господа хорошие, под японской шрапнелью перевязочные пакеты зубами рвать, раз уж руками работать не приучены!

Стекла дребезжали, будто рядом ехал поезд (преувеличиваю, но не сильно).

Потапов разглядывал паркет у себя под ногами. Хотя выглядел он абсолютно спокойно. Наверное, привык.

— И вот еще что себе зарубите. — Принц вдруг сбавил голос, и оттого слова легли еще внушительней. — Закон писан ради одного. Чтобы раненый человек получил помощь. Ради этого, и больше ни для чего на свете. Не для того, чтоб вам было удобно бумажки подшивать да спать покойно. Закон служит спасению, а не вашему перу. Уразумели? Час вам сроку, и ни минутой больше.

Он с размаху бросил рожок на рычаг. Аппарат жалобно зазвенел.

Несколько секунд принц стоял, опершись кулаками о стол, и переводил дух. Потом выпрямился, одернул мундир, провел ладонью по бакенбардам. Обернулся ко мне.

— Ступайте обратно, доктор. Они все поняли.

— Благодарю, ваше высочество.

— Не благодарите. Езжайте.

Потапов проводил меня до дверей.

— Поезжайте с богом. После такого они по струнке ходить будут. — Он усмехнулся уголком рта. — Везет вам, доктор.

— Везет, — согласился я.

Очень везет. Попадаю на войну, где запросто могу быть убит или искалечен.

Советник сидел за тем же столом. Лицо у него сделалось белее казенной бумаги, на лбу проступила испарина, хотя в комнате было прохладно. Перед ним лежал заполненный бланк.

Он поднял на меня глаза. Сказать ему было нечего, вот он и ничего не сказал. Только придвинул бумаги через стол, и пальцы у него подрагивали.

— Приказ о назначении зауряд-врачом, — выговорил он севшим голосом. — Предписание в распоряжение Главноуполномоченного Красного Креста при Маньчжурских армиях. Литерное свидетельство на проезд по железной дороге. Как получите форму и все остальное, вернитесь на минуту ко мне.

Он взял печать, обмакнул в подушку, прижал к приказу. Подержал несколько секунд. Потом поднял на меня взгляд. Во взгляде — скрытая ненависть. Так смотрят на того, кого трогать не велено, и кто это знает.

— Распишитесь. Здесь и здесь. Потом во вторую комнату по коридору, к секретарю. Подпишете обязательство. Без него на склад не пустят и в кассе ничего не дадут.

Коридор был тот же, что накануне, только народу поубавилось. Очередь растащили по комнатам.

Во второй комнате за столом сидел секретарь помоложе, в опрятном сюртуке, перед ним стопкой лежали печатные бланки. Он спросил фамилию, выбрал нужный лист и подвинул мне вместе с пером.

— Прочтите и подпишите внизу.

Лист был серый, плотный, с гербом наверху. Я прочёл.

«Я, нижеподписавшийся, вступая в число служащих Российского Общества Красного Креста, торжественно обязуюсь подавать помощь больным и раненым воинам без различия звания и подданства, не делая разницы между своими и неприятельскими; в точности соблюдать правила Женевской конвенции; беспрекословно подчиняться начальнику отряда и распоряжениям медицинского начальства; обязанности свои исполнять усердно, не щадя ни трудов своих, ни самой жизни.»

Ниже шли строки помельче. Про подсудность военно-полевому суду, ежели нарушу, и про лишение содержания. Эти я тоже прочёл, без них никуда. Подписал. Секретарь промокнул пресс-папье и спрятал лист в папку.

— Теперь на склад. По лестнице до самого низа, в подвал. Там Фомич. Со склада в кассу, она в той же половине. Касса до пяти. Не тяните.

Лестница в подвал была узкая, ступени сточены посередине. Внизу горела лампа в проволочной сетке, пахло нафталином и слежавшейся тканью. Вдоль стен до потолка тянулись полки, на них тюками лежало обмундирование, перевязанное бечёвкой. За дощатым прилавком стоял старик в фартуке поверх жилета.

Где-то наверху хлопнула дверь, и звук скатился по лестнице к нам вниз.

— Бумагу давай, — сказал старик.

Ее он читал, шевеля губами, и дольше всего разглядывал строку про звание.

— Зауряд-врач. — Он хмыкнул.

— Он

— Ну и ладно. — Он отвернулся к полкам. — Стой смирно, мерить не стану, у меня глаз вместо аршина. Сорок годов им меряю, ни разу в лужу не сел.

Зауряд-врачи занимали вакансии младших врачей и по всем положениям к ним приравнивались. Они носили погоны титулярного советника (узкий погон, один просвет без звёздочек), но с поперечным узким золотым галуном под пуговицей. Два просвета (две параллельные полоски сукна) носили штаб-офицеры, но я к их категории не отношусь.

На стол лег полукафтан серо-зелёного сукна, с гладкими металлическими пуговицами в один ряд.

Я накинул его. В плечах сел как влитой, в рукавах был чуть длинен, но настолько мало, что совсем не беда.

— Сукно доброе, не гляди что казённое, — сказал Фомич и разгладил полукафтан ладонью. — Это тебе не земство. Общество богатое, на сукне у нас не крадут. Воруют в другом месте, повыше. А сукно справное, носи не жалей.

Затем на прилавок легли брюки, за ними пара высоких сапог из юфти, тяжёлых, с твёрдыми голенищами.

— Шинель. Папаха. В Маньчжурии, брат, не Ницца, к зиме ещё спасибо скажешь.

Шинель была суконная, на крючках, тяжёлая на руку. Сапоги пришлись впору, я притопнул, прошёлся вдоль прилавка. Жали в подъёме самую малость, но точно разносятся.

— В какой отряд-то тебя определили, не сказали? — спросил старик.

— Пока нет. В Харбине решат.

— В Харбине, — повторил он и хмыкнул. — Ну-ну. В Харбине тебе так решат, что взвоешь. В скатку шинель сворачивать умеешь?

— Не приходилось.

— Научат. На походе всему научат, чему дома не выучился.

Папаха была чёрная. Я надел, поглядел в мутное зеркальце, прибитое сбоку к стойке. Смотрел оттуда кто-то военный и чужой. Снял, сунул в общую кучу. Привыкну.

Фомич тем временем доставал из ящика под прилавком самое главное.

— А вот это слушай и запоминай. —