Севастополь - Павел Смолин Страница 6

— А это какой? — спросил Гурьев.

— Это где минотавр, — объяснил Прохоров.

— А.

— Срисовывай, — велел я Гурьеву, выдав листочек и карандаш.

У Равиля своя бумага есть, а Журавлева — такая же карта, потому что разведчик. А еще у него есть «мосинка» с оптикой, отчего меня пробирает зависть — очень много с такой хорошего сделать можно. Журавлев, уверен, и делает, но я-то тоже хочу.

Срисовав и частично запомнив карту, я глянул на Гурьева — ужасные, неразборчивые каракули. Но может ему самому так понятнее?

Без пяти двенадцать, когда мы все проверили, обговорили и перепроверили еще раз, я заскучал:

— Ну че, пошли?

— Раньше начнем — раньше вернемся, — кивнул Прохоров. — Разрешите вести, товарищ лейтенант?

— Веди, Антон, — улыбнулся я.

— О, тезка! — обрадовался Гурьев.

Проигнорировав его, Прохоров выключил керосинку, и мы поднялись на ноги.

Вход в катакомбы был в нашем тылу — неприметная щель в скале, заваленная камнями, охранялась постом. Внутри — темнота, хоть глаз выколи. Зажгли два фонаря — трофейных, немецких, со шторками. Прохоров впереди, за ним я, потом Хасанов, Гурьев, замыкал Журавлёв.

Под землёй был другой мир. Тишина — плотная, ватная, с тихим стуком капели с потолка и наши шаги. Воздух сырой, холодный, пах камнем и плесенью. Своды то поднимались высоко, теряясь в темноте, то опускались так, что приходилось сгибаться в три погибели. Стены — в следах кирок, кольев и молотков. Местами попадались подпорки — рядом со сгнившими в труху стояли новые — довоенные.

— Тут до войны грибы выращивали, — тихо сказал Прохоров. — И вино держали. Теперь склады, госпиталь — не знал, что ли? — повернулся ко мне.

— Да я только с курсов и сразу под штурм, — развел я руками. — Не до катакомб было. Надо будет Петренко с моего взвода поспрошать — он из госпиталя завтра вернется.

— Знаю! — хохотнул Гурьев. — Легенда, мля — с больнички в больничку.

— Не выражайся при старших по званию, — одернул я.

— Виноват, товарищ лейтенант.

Больше Гурьеву предъявить нечего — идет правильно, выбирает куда ногу ставить. Я не забывал крутить головой и подмечать повороты и маленькие белые метки. Шли с полчаса. Раз пролезали через обвал — на животе, под нависшей плитой. Спина чувствовала тысячи тонн камня над собой, а я старался о них не думать. Выбравшись на простор, я вздохнул и вытер вспотевшее лицо платком.

— Пришли, — наконец остановился Прохоров и перешел на шепот. — Тихо теперь. Над нами — подвал хутора. Я бы корректировщика туда поставил.

Наверх вела старая, выбитая в стене штольни, каменная лестница. Потертые неровные ступени крошились, и шуршание камня вызывало желание поморщиться.

Пригнувшись, через маленькую узкую дверцу мы попали в подвал и затушили фонари. Постояли, привыкая к темноте. Низкое, каменное, заваленное обломками помещение. Сквозь пролом в потолке сочился слабый свет — не луны, луны не было, а ночного неба, чуть менее чёрного, чем тьма подвала. И — сверху, через пролом, слышались негромкие голоса.

По-немецки трындят. Два или три человека.

Я показал жестами: Прохоров и Хасанов — к пролому слева, я и Гурьев — справа, Журавлёв — найти позицию для выстрела, прикрывать. Журавлёв кивнул, бесшумно скользнул к узкой бойнице в стене подвала — старому вентиляционному отверстию, через которое можно было и смотреть, и стрелять. Я подобрался к пролому и осторожно выглянул.

Один сидел у стереотрубы — собственно, корректировщик. В каске, в шинели, спиной ко мне. Второй — у рации, с наушниками, что-то записывал. Третий — с автоматом, охранение, сидел у входа, привалившись к стене и что-то жевал.

Корректировщика было бы здорово взять живым. Связиста — тоже неплохо бы, но он второй по приоритету. Охранник… Плохо, очень плохо стоит — от пролома далеко. Я показал Журавлёву на охранника. Тот навёл. Я показал: Хасанов — на того, что у рации. Я и Гурьев — на офицера у стереотрубы, брать живым. Журавлёв — охранник.

Махнул рукой.

Хасанов поднялся через пролом бесшумно, как тень, и оказался за спиной радиста раньше, чем тот понял. Рука легла на горло, радист забился, начал вставать и упал на спину — Равиль вцепился в него руками и ногами и не отпустил. Мы с Гурьевым тем временем добежали до корректировщика. Тот начал поворачиваться, и в этот момент за спиной грохнул выстрел.

Я не обернулся, уверенный в Журавлеве и сбил корректировщика с ног. Придавил, зажал ладонью рот, Гурьев дополнительно заломал ему руку.

— Ремень! — поторопил я.

Время стремительно кончалось — метрах в двухстах в небо взлетела сигнальная ракета, и ветер донес тревожные крики на немецком.

Когда мы закончили связывать корректировщику руки, мужики успели обыскать немцев и точку.

Тут в стену хату впилась короткая, пущенная наугад, пулеметная очередь. Следом — еще одна, а сверху — винтовочные.

— Уходим! — пригнувшись, скомандовал я. — Гурьев, рацию! Антон, помоги Равилю с этим мешком, — указал на вырубленного связиста и рывком поднял на ноги корректировщика. — Шнеле! — толкнул в пролом.

— Трубу заберу! — мелькнул мимо Журавлев.

Профессионал, блин.

Сначала мы спихнули в подвал корректировщика. Следом спрыгнул я. Дальше на пол шлепнулся и застонал радист.

— Не проходит! — пожаловался Гурьев, пытаясь втащить рацию.

Раздался треск, на пол упали трухлявые щепки.

— Проходит! — заявил Прохоров и втолкнул Гурьева.

Тот упал, рация рухнула на грудь:

— Кх-х-х!

А если ребра?

— Живой?

— Живой, командир.

Пока он отвечал, Прохоров с трофейным автоматом на шее и Журавлев с трубой спрыгнули вниз. Прохоров тут же зажег фонарь, второй «включил» я и толкнул корректировщика к дверке:

— Шнеле!

В стену над проломом и пролом ударили пули — засвистели над нашими головами, выбивая из балок и досок щепки и пыль. Мы ускорились — я пинком отправил корректировщика вниз по лестнице, он неловко сбежал, я — следом. За мной из дверцы посыпались мужики. Я погнал «языка» дальше, группа ломанулась за мной, и, когда мы забежали за угол штольни, позади оглушительно рявкнуло. Граната.

— Не стоять!!! — заорал я своим. — Тох, вперед! — указал Прохорову.

Я помню, куда бежать, но лучше перестраховаться.

Группа сменила лидера, а за нашими спинами слышались крики на немецком. Путь, к счастью, извилистый, поэтому