Малолетка. Не продавайся - Валерий Александрович Гуров Страница 59

— А чё началось-то…

Я не стал повторять. Просто взялся за край матраса и сдёрнул его вниз. Тот глухо хлопнул о пол, пацан чертыхнулся и сел, уже совсем с другим лицом.

— Встал, говорю.

После этого дело пошло быстрее. Койки заскрипели одна за другой, металл зазвенел. Я шёл по спальне и ставил всех так, как надо было мне. Копыто расположил ближе к двери. Он здоровый, тяжёлый, упрямый, а значит, на входе от него больше пользы, чем в глубине, где он только будет мешать и бурчать. Шкета поставил ближе к окну. У него глаза и уши работали лучше, чем у половины старших вместе взятых. Очкарика расположил так, чтобы видел весь проход.

— Копыто, сюда, — сказал я, двинув ногой его койку ближе к двери. — Ты будешь на входе.

— Ага, ещё табличку мне повесь, — проворчал он, но матрас подхватил.

— Повешу, если читать научишься.

Кто-то хмыкнул. Копыто криво усмехнулся, но спорить не стал.

— Шкет, ты к окну, — бросил я.

— Нормально, — ответил он сразу и уже сам потащил свою койку на новое место.

— Очкарик, сюда.

Он только быстро кивнул и сразу начал перетаскивать своё барахло. После недостроя и Жилы он, похоже, наконец усвоил урок.

Игорь поначалу стоял у стены и молча смотрел, как я ломаю старую геометрию спальни. Потом взялся за одну из коек сам и помог, и это было правильно.

— Эту туда, — сказал я, кивнув на место у прохода.

— Вижу, — ответил Игорь и сдвинул койку.

Железо царапало пол, проход менялся на глазах.

Когда основное уже сдвинулось, я встал посреди спальни и сказал так, чтобы услышали все:

— Теперь спим так.

Каждый и так понял, что «по-старому» больше не будет. Копыто, волоча свою койку в новый угол, буркнул:

— Прям армия, блин. Ты че дед?

Я глянул на него и ответил сразу:

— До армии тебе ещё дожить надо.

Несколько человек переглянулись, захихикали — шутка прошла как надо.

Я ещё раз прошёлся по ряду, поправляя уже мелочи. Одного младшего сдвинул ближе к своим, потому что тот всё время оказывался у чужого края. Другому велел убрать сумку из прохода, чтобы ночью никто не навернулся в темноте. Ещё двоих бывших рашпилевских развёл по разным концам, потому что рядом они смотрелись слишком уютно, а мне их уют сейчас был нужен меньше всего.

— Ты сюда, — сказал я одному.

— А чего я?

— Потому что я так сказал.

Он поморщился, но пошёл.

Старый быт ломался со скрипом и недовольными мордами, железные койки цеплялись ножками за каждую щербину в полу. Это работало лучше любой сходки.

К концу перестановки спальня выглядела почти так же убого, как и до неё: те же стены, облезлые спинки и тумбочки, но внутри она уже стала другой. Младшие ушли ближе к своим. Старые союзы развалились. У двери и у окна появились не случайные койки, а точки.

— Всё, — сказал я. — Живём так.

После переселения спальня ещё некоторое время гудела. Я прекрасно понимал, что старое первым делом попробует вернуться в привычную форму, будто между делом. Поэтому этого ждал.

Так и вышло.

Один из старших, Лимон, ещё из тех, кто при Рашпиле жил широко за чужой счёт, даже не думая, дёрнул проходившего мимо мелкого за плечо.

— Эй, чушок, метнись ка за водичкой кабанчиком. Пить кайф.

Сказал он это лениво, почти не глядя на самого малого. Малой уже шагнул на автомате выполнять поручение — тело раньше головы вспомнило старый порядок.

— Стоять, — сказал я.

Малой застыл на полушаге и повернул голову ко мне. Старший тоже медленно обернулся.

— Чего? — спросил он.

Я встал с койки и подошёл к нему вразвалочку.

— Младшие теперь по одному никуда не бегают.

Лимон усмехнулся, потянулся демонстративно, нехотя, сделал рожу кислой, за что и получил погоняло Лимон.

— Слышь, а ты кто такой, чтобы «теперькать»? Ты тоже не борзей, Валер.

Я остановился напротив. Медленно сел на соседнюю койку.

— Тот, после кого ты ночью спал и проснулся без ножа под рёбрами, — процедил я.

Лимон ещё попробовал держать лицо, даже губы сильнее скривил, но не дожал. Потому что уже чувствовал: на него смотрят. Не только я. Вся спальня. И что важно — прежний расклад большинству уже не нравился.

Лимон всё-таки попробовал качнуть обратно.

— Да ладно тебе. Я его за водой послал, полезно — пробздиться заодно.

— Сам сходишь, — ответил я.

— Чего это?

— Того. Сам сходишь за водой и побегаешь, если так надо.

Он скривился. Для него это и правда было нормой: старший сказал — младший побежал. Но эта норма кончилась.

— Что с Фантиком стряслось, слышал? — спросил я у Лимона.

— Ну, слышал. И чё?

— Через плечо. Если ещё одного малого где-то прессанут без свидетелей, ничем хорошим это для нас не кончится.

— Слышь, — перебил Лимон, — да если бы ты тогда со своим раскладом не полез, то и не было бы всего этого дерь…

Нет, по-хорошему Лимон понимать отказывался. А с учётом того, что на нас смотрела вся спальня, паясничать я ему позволить не мог.

Я не дал ему договорить и положил руку ему на плечо, крепко сжав.

— Ты, видимо, не понял, Лимон? — процедил я. — Бдительный, когда выйдет, тебя же в числе первых раком поставит. Или почему ты за забор вдруг резко ходить перестал?

Он замолчал, посмотрел на меня зло. Потом на малого. И как раз в этот момент по бокам от меня безо всякой команды выросли Игорь и Копыто. Копыто скосил взгляд на Лимона и спросил:

— Проблемы какие?

Игорь ничего не сказал вообще. Просто встал справа, расправив плечи.

Лимон, ещё секунду назад прикидывавший, стоит ли продолжать бычить, теперь сдулся. Покосился на своих — сторонников методов Рашпиля, но те не рыпались. Сидели молча на своих койках.

— Да нет проблем, — пробурчал он. — Чего вы завелись-то…

— За водой иди, — повторил я.

Он поднялся с койки, постоял секунду, будто надеялся, что я сам сейчас махну рукой и переведу всё в шутку. Не перевёл. Тогда он пошёл — медленно, но всё-таки пошёл.

Малой так и остался стоять на месте, всё ещё не до конца понимая, что делать дальше.

— Ты чего застыл? — спросил я. — Иди к своим.

Он кивнул и быстро юркнул обратно, будто только этого разрешения и ждал. Копыто фыркнул себе под нос.

— Бегунок, блин.

— Пусть привыкает, — сказал я.

В спальне никто не засмеялся. И это было правильно. Смех превратил бы всё в разовый позор. А здесь нужен был закон. Каждый здесь должен