Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 - Ник Тарасов Страница 53

Мы потратили полдня, сколачивая из березовых стволов грубые, но надежные волокуши. Обили полозья полосами железа, которые валялись в зипе. Загрузили бочки, увязали.

Когда тронулись, «Ефимыч» натужно заревел, выбирая слабину троса. Волокуши дернулись, проползли метр, зацепились за корень, но потом пошли. Медленно и тяжело, но уверенно. Машина же шла ровно, её больше не кренило на каждом ухабе.

— Идет! — заорал Сенька, прыгая на броню первой машины. — Как миленькая идет!

Я сидел в кабине второго вездехода и смотрел на ползущую впереди змею из салазок. Это было уродливо и грубо, но эффективно. Как и всё, что мы делали.

Вернулись в лагерь мы через три дня, злые и грязные, но зато с добычей.

Архип встретил меня у ворот кузницы. Он стоял, уперев руки в бока, и смотрел на нашу процессию с нескрываемым скепсисом.

— Ну, Андрей Петрович… — протянул он, когда я заглушил двигатель. — Ты скоро из моей кузни проходной двор сделаешь. То танки клепаем, то золото плавим, теперь вот… смолу эту вонючую возишь.

— Не ворчи, Архип, — я спрыгнул на землю, чувствуя, как сладко ноют мышцы. — Это не смола. Ты же видел, как оно горит.

— Видел, — буркнул он. — Вонь одна. Железо от нее ржавеет быстрее, чем от воды.

— Не ржавеет, если смазывать. Как там мой заказ?

Глаза кузнеца загорелись огнем, который бывает у мастера, получившего интересную задачу. Ворчание было для порядка, чтобы цену себе набить.

— А то как же. Начертил я тут…

Он повел меня в кузню, к верстаку, заваленному угольной пылью. Развернул лист грубой бумаги.

— Гляди. Стальной цилиндр. Лист — «пятерка», как ты просил. Полторы бочки войдет, еще и место останется. Дно двойное, между листами песок засыпем. Чтоб не пригорало. Змеевик… ну, тут я размахнулся. Три витка, медь чистая, паял серебром. Холодильник проточный.

Я смотрел на чертеж. Это было уже не кустарное ведро с трубкой. Это был промышленный аппарат. Примитивный, да. Но способный гнать керосин ведрами, а не каплями.

— Добро, — кивнул я. — Только, Архип… не здесь.

— Чего не здесь? — обиделся кузнец. — Места мало?

— Опасно. Если полыхнет — половину лагеря спалим. Видел, как бензин вспыхивает?

Архип почесал в затылке.

— Ну, видел. Лихо горит.

— Вот то-то и оно. Ставить будем на отшибе. Каменный сарай сложим, из бута. Стены толстые, крыша легкая — чтоб если взорвется, её вверх унесло, а стены устояли. Пол земляной, утрамбованный. Никакого дерева ближе десяти шагов. И бочку с песком у входа. Большую.

Архип хмыкнул.

— Серьезно ты взялся, Андрей Петрович. Прям пороховой погреб строишь.

— Серьезнее некуда. Это деньги, Архип. И сила.

Работу начали на следующий же день. Каменщики, которые раньше клали фундаменты под паровые машины, теперь возводили стены нашей первой «нефтеперегонки». Кладка росла быстро — бутового камня в округе хватало.

А пока суд да дело, я продолжал эксперименты на малом кубе.

Три горшка керосина с каждой загрузки. Стабильно. Мы уже приноровились держать температуру, регулируя тягу в топке. Аня вела журнал перегонок, записывая время, температуру и выход продукта. В её записях это выглядело как магия цифр, а на деле была грязная, жаркая работа.

Но результат того стоил.

Вечером, когда стемнело, я зашел в контору к Степану. Он сидел при свечах, щурясь над какими-то бумажками.

— Темно у тебя, Степан, — сказал я, ставя на стол глиняный горшок с керосином.

— Экономим, Андрей Петрович, — вздохнул он, не поднимая головы. — Свечи нонче дороги, сальные воняют, а восковые — разорение.

— А если я тебе солнце принесу?

Степан поднял глаза. Я налил керосин в лампу, которую принес с собой, зажег фитиль.

Комната озарилась ровным, ярким светом. Тени метнулись по углам. Степан отпрянул, прикрыв глаза рукой.

— Свят-свят… — пробормотал он. — Это что за чудо?

— Это будущее, Степан. Керосин.

Он потянулся к лампе, понюхал.

— Пахнет… странно. Но свет! Андрей Петрович, да при таком свете можно можно хоть всю ночь работать!

— Вот и я о том же. Копим запас. Скоро будем продавать.

К концу недели в погребе, который мы выкопали специально под это дело, стояли уже восемь бочек сырой нефти и десяток запечатанных сургучом горшков с чистейшим керосином.

Я спустился туда, посветил лампой.

Бочки стояли в темноте, массивные, тихие. В них спала энергия миллионов лет.

— Андрей Петрович, — раздался голос сверху. Это был Игнат. — Там казаки приехали. Савельев спрашивает.

Я поднялся наверх. Савельев, наш есаул, стоял у коновязи, похлопывая плеткой по голенищу.

— Здравия желаю, Андрей Петрович, — козырнул он. — Слыхал я, вы в тайгу зачастили. На машинах.

— Есть такое дело, Ефим Григорьевич.

— А места там глухие, — продолжил он, глядя мне в глаза. — Лихие люди прознают, что обоз регулярный ходит — беда будет. Машина ваша хоть и железная, а пулю в брюхо водителю пустить — дело нехитрое.

Я кивнул. Он был прав. Мы расслабились. Тайга ошибок не прощает, а регулярность — это подарок для засады.

— Что предлагаешь?

— Охрану надо. На каждый рейс — по два казака. В машину посадим. Со штуцерами. Чтоб, если что, огрызнуться могли.

— Согласен. Выделяй людей.

Я посмотрел на погреб, на свежую кладку нового цеха, на дымящую трубу кузницы.

Все это крутилось и росло.

— Через полгода здесь склад будет, — сказал я вслух, ни к кому не обращаясь. — Через год — промысел. А через пять…

— Что через пять? — спросил подошедший Игнат.

— А через пять, Игнат, мы тут отрасль построим. Такую, что Нобели удавятся от зависти. Хотя они еще об этом и не знают.

* * *

Кузница гудела, как растревоженный улей, но звук был другой. Не звонкий, веселый перестук молоточков по подковам, а глухой и ритмичный грохот кувалды по толстому листу.

Архип работал так, словно мстил железу за все грехи мира. Он стоял у наковальни, мокрый до нитки, рубаха липла к спине темным пятном, а мышцы на руках бугрились узлами под слоем копоти. Он не просто ковал — он вколачивал в металл свою волю. Я знал, что он не выходил отсюда уже вторые сутки, прерываясь только