Пентаграмма Осоавиахима - Владимир Сергеевич Березин Страница 50

Терентий Денисович, впрочем, велел заглянуть к нему через три часа.

Так я и сделал.

Он обесточил свою пыточную аппаратуру, запер дверь, и мы пошли гулять.

– Всё дело в том, что уже сейчас много площадей засеяно борщевиком. А с ним, как с любой тварью, что себе на уме: чуть запусти, перестань контролировать – и заполонит всё. Я сейчас покажу вам овраг, где случилась неприятность с мальчиком.

Действительно, в крутом склоне обнаружилась сперва маленькая ложбинка, а потом и широкое пространство с тропинкой, уходящей вниз.

Закат золотил берег, в воздухе была разлита благость, но в этот момент я ощутил скрытую тревогу.

Мы спустились в овраг. Весь он зарос борщевиком – теперь уже мёртвым. Огромные сухие растения отливали бронзовым и красным. В высоту они достигали двух-трёх метров и на вечернем ветру издавали лёгкий металлический звук, будто тёрлись друг о друга мачты яхт на якорной стоянке.

Мы прошли мёртвый борщевик, и я понял, что мой хозяин воспользовался этой мёртвой рощей как предлогом.

Так мы выбрались на поляну, где начинались заросли живых растений.

Тимофеев указал мне пенёк, а сам встал перед чащей.

И тут я понял, что сумасшедший старик разговаривает с растениями. Он будто дирижировал: поднимал одну руку, вверчивал что-то в воздух, потом хватал что-то из воздуха другой.

Он поднял руки, и вдруг, в полном безветрии, борщевики зашелестели. Это напоминало партийное собрание, на которое гонец, вернувшийся из столицы, привёз тревожные новости.

Старик вдруг обернулся и подозвал меня.

Я встал, и опять ропот прошёл по толпе зонтичных.

– Что вы им сказали? – прохрипел я пересохшим горлом.

– Я сказал им, что вы будете смотрящим вместо меня. Что смотрящий за борщевиками всегда будет, а сейчас вы напишете о них докладную.

Старик сказал это таким тоном, что у меня не хватило сил упрекнуть его. Я чувствовал себя партийным евреем, которого заманили в синагогу и быстро сделали обрезание.

Мы пошли обратно. Борщевики, казалось, разбегались с тропинки, тряся своими зонтиками, но ощущение всё равно было нехорошее. Примерно такое, какое испытываешь на улице, проходя мимо толпы молодых людей, наверняка зная, что у каждого в кармане нож.

Утром я пошёл к Маргарите. Она была, так сказать, во мхах, одна на своём рабочем месте. Моя подруга была сумрачна и сунула мне в руку нашу машинописную авантюру.

Поперёк текста синим карандашом было начертано: «Надобность отпала».

Оказалось, комиссия не приедет, в верхах что-то переменилось, и, кажется, директора переводят в Москву.

Я перевёл дух.

Вот и славно, но Маргарита сказала, что ничего не славно, потому что их посёлок маленький, а нас уже несколько раз видели вместе. Это всё очень неприятно и совершенно лишнее. К тому же я не поинтересовался, а мог бы спросить, и она честно сказала бы, что у неё жених в Ленинграде. Мама, опять же, против. А вот мог бы я устроить её на работу в Москве?

Не мог, да.

Я понимающе вздыхал и шелестел что-то, как сухой борщевик. Серый ягель неодобрительно натопорщился на меня. Остальные мхи были не менее угрюмы, и в их присутствии оправдываться не хотелось.

Да это и было бессмысленно.

Когда я вышел, то увидел, что за мной внимательно наблюдает карлица, стоящая за деревом.

Старик провожал меня до автобазы.

В моём рюкзаке лежала бутылка с настойкой и записки учёного, переданные мне, как эстафетная палочка.

Я всмотрелся в человека в круглой чёрной шапочке рядом с собой и вдруг увидел, каким усталым он выглядит. Из него будто выпустили воздух, и теперь Терентий Денисович смотрелся так, как если бы он был сверстником народовольца, гения здешних мест. Шрамы казались неестественно-белыми, и старик был похож на пожилого Геракла, который успел скинуть рубашку из борщевика, но остался на всю жизнь калекой. Терентий Денисович, надо отдать ему должное, не призывал меня к подвигам. Он относился ко мне как старый индеец, который не в силах остановить нашествие испанцев, но на всякий случай открыл тайну амулетов случайному мальчишке.

До автостанции меня подвёз всё тот же шофёр. Мы ехали долго и добрались до места уже в сумерках, но как раз в этот момент до областного центра отправлялся автобус. Я спросил билет в кассе – они были, но кассирша посмотрела на меня довольно странно.

Однако ж было не до рассуждений.

Я забрался внутрь и обнаружил, что еду вместе с целым цыганским табором. Беспокойно вскрикивали во сне дети, мне на плечо стала заваливаться какая-то терпко пахнущая старуха в тридцати юбках.

Автобус прыгал на рытвинах, мы колотились внутри, как горошины в стручке, но в этой тесноте и духоте я чувствовал себя своим.

А за окнами, за границами жёлтого треугольника от фар, по обочинам дороги, невидимые в темноте, стояли толпы борщевиков, провожая меня.

Я-то знал, что мы встретимся.

Да и они, поди, знали.

(шалаш)

…На память об этом поставили мы шалаш из гранита.

Рабочие города Ленина. 1927 год

Наталья Александровна поругалась со своим другом. «Мой друг» – так произносила она про себя на французский манер (или говорила вслух, когда рассказывала о нём подругам). Теперь друг разонравился ей окончательно.

И всё из-за дома, из-за домика – Наталья Александровна не хотела домик, она хотела дом, а в её ягодном возрасте жить в шалаше не хотелось ни при каких обстоятельствах. Был присмотрен и коттеджный посёлок недалеко от города, но каждый раз всё откладывалось.

Теперь они поехали на шашлыки – на озеро под Петербургом, в военный пансионат. Что-то там у друга было в прошлом, какая-то история, которую Наталья Александровна предпочитала не знать. Но с тех пор он с друзьями ездил сюда каждый год. Вот уже и отменили экскурсии, и пионерские праздники, и уже ходили слухи, что новые русские за умеренную цену могут сжечь специально для них отстроенный шалаш.

Но и это Наталью Александровну занимало мало.

Она сама понимала, что полгода жизни потрачены впустую – в поклоннике обнаружилась червоточина. Собственно, он оказался просто негодным. Но часть весны и всё лето были посвящены бессмысленным затратным мероприятиям – и всё ради этого фальшивого бизнесмена. «Наши отношения не имеют будущего» – так говорят в кинематографе.

Будущее – это домик.

«Мой друг» вышел вовсе не таким успешным, как казалось сначала, и вовсе не так нежен, как она думала. Сейчас, напившись, он клевал носом, пока в лучах автомобильных фар пары танцевали на фоне светящейся поверхности озера. Нет, её поклонник мог ограбить детский дом или уничтожить своими руками конкурентов, это бы она простила, но напиться пьяным… Это уж никуда не годилось.

Сидеть в шезлонге, даже под двумя пледами, было холодно, и она, чтобы не заплакать от досады на людях, пошла по дорожке.

И вот она уходила всё дальше, в сторону от шашлычного чада. Было удивительно тепло, чересчур тепло для апреля. Впрочем, жалобы на сломанный климат давно стали общим местом. А ведь когда-то в эти дни нужно было идти на субботник – и снег, смёрзшийся в камень, ещё лежал в тени.

А теперь не стало ни праздников, ни субботников – только продлённая весна.

Ночь была светла, и две огромные луны – одна небесная, другая озёрная – светили ей в спину.

Миновав пустую бетонную площадку, где уже не парковались десятками экскурсионные автобусы и только, как чёрная ворона, скрипел на ветру потухший фонарь, она двинулась по тропинке. Стеклянное здание музея заросло тропической мочалой. Разбитые окна были заколочены чёрной фанерой.

И вдруг Наталья Александровна остановилась от ужаса – кто-то сидел на пеньке в дрожащем круге света. И действительно, посреди этого царства запустения маленький старичок писал что-то в блокнотик, засунув мизинец в рот. Рядом на бревне криво стояла древняя керосиновая лампа. Мигал свет, и старичок бормотал что-то, вскрикивал, почёсывался.

Сучок треснул под её ногой, и пишущий оторвался от бумаг.

Наталья Александровна не ожидала той прыти, с которой он подскочил к ней:

– О, счастье! Вас ко мне сам… Впрочем, не важно, кто вас послал. – И он вытащил откуда-то стакан в подстаканнике и плеснул туда из чайника.

Поколебавшись, Наталья Александровна