Адъютант Кутузова. Том 1 - Анджей Б. Страница 49

Я внимательно записывал доклад Хвостова, а сам думал:

«Надо постараться Кутузову не ссориться с любимыми женами гарема. И хорошо, что Иван Ильич догадался еще из Ясс отправить султану отдельные подарки для них: русские сервизы, побрякушки различный, даже большой самовар тульских умельцев».

— А как турки относятся, что во Франции республика? — спросил Михаил Илларионович немного погодя.

— Расценивают революцию как благоприятный факт: устранена опасность франко-русско-австрийского союза. Великий визирь сказал: «Хорошо, что во Франции республика: ведь республика не сможет жениться на австрийской эрцгерцогине!» По этому поводу хохотала вся Европа. А французские агенты постарались уверить турецкое духовенство, что раз во Франции покончено с христианской религией, то, значит, французы стали ближе к магометанам.

— Недурно придумано, — засмеялся Михаил Илларионович. — Гриша, отметь-ка, голубчик, сей факт для нас на бумаге. Пригодится в политике.

Он беседовал с полковником до ночи. Когда тот ушел, Михаил Илларионович вышел на балкон.

Над Константинополем и проливом взошла полная луна. С балкона открывался великолепный вид панорамы. Внизу, у ног, лежали Пера и Галата. За ними тихо плескались воды залива Золотой Рог. Я стоял рядом и смотрел на эту дивную красоту. Теперь, в свете луны, залив был сверкающим, серебряным. А за ним простерся сам Истамбул: плоские турецкие крыши, высокие минареты, пики, шпили, разнообразные купола, блестящие позолотой, купы деревьев и сады-сады-сады…

Громада сераля — дворца султана — возвышалась над восточной архитектурой.

— Посмотри, голубчик, как прекрасен дворец! — потянулся Кутузов, разминая одутловатые ноги. — В нем живут жены, наложницы, евнухи и бесчисленные слуги, сторожа султанского попугая. А вон купол Айя-Софии, обставленный с четырех сторон стройными минаретами.

Дальше за ними раскинулось Мраморное море, за заливом которого смутно темнели очертания гор.

— Как в сказке «Тысяча и одна ночь», — зевнул мой хозяин.

Прохор был тут как тут. Подал таз с горячей водой, где посол любил парить ноги. Попарив, Кутузов удрученно поднялся:

— Приятно посидеть в такую мягкую лунную ночь, но дела ждут — надо писать письма домой.

Вернулся к себе в кабинет. Взглянул на подарки великого визиря, лежащие на столе, и, вероятно, подумал о жене.

— Как думаешь, Гриша? Табакерка с алмазами ее, пожалуй, не заинтересует. И басурманское, хотя считается лучшим. Катенька моет лицо хлебным мякишем, говорит — лучше всякого мыла. А вот рулоны шелка разных цветов на девять платьев — это доставит удовольствие моим девочкам! Модницы! Кокетки! Пометь у себя, отправить гостинцы с первой оказией. Пусть радуются на балу. Снисходительно улыбнувшись, стал писать письма друзьям с домочадцами.

— Матвею Иванычу Платову отпиши, Гришенька, будь любезен. А то у меня на всех рук не хватит. Сообщи наши новости. И от Ивана Ильича привет передай.

* * *

Прошло несколько дней. Иван Ильич с Кутузовым сидели на террасе, чай был с корицей и мятой, ночной воздух — прохладным. Вдоль улицы проходил караван — ослы, верблюды, и звон колокольчиков слышался за версту. Я чертил в блокноте какую-то схему простейшего прибора в быту. Иногда я исподтишка подсовывал разработки своего времени хозяину, и он уже, похоже, привык к моим чудаковатостям. В его глазах я был Кулибиным или «нижегородским Архимедом», как его называли в России.

— У таких городов, как Константинополь, — отпивая чай из блюдца, поделился Кутузов, — есть одна особенность. Они ничего не забывают. Все, что ты здесь скажешь, милый Иван Ильич, тотчас обрастет слухами. А все, что промолчишь, — догадками. Так что молчи умно.

Иван Ильич усмехнулся:

— Значит, искусство молчания важнее красноречия?

— Молчание — язык дворцовых лестниц. А еще выживания.

На следующее утро Михаил Илларионович сел за стол в кабинете и велел мне взять перо.

— Пиши, Григорий. Для ея величества государыни-матушки.

Прошелся вдоль окна, за спиной у него плясали отблески фонаря с улицы. Голос был негромким, но точным:

— Настроения здесь текучи, но камень под ногой пока русской стороной. Предлагаю не отступать. Кутузов.

— Все? — спросил я.

Он кивнул.

— Всё. В словах — меру. В Турции — слухи. В Петербурге — глаза. Так лаконично учил меня Александр Васильевич. Он знал, что императрица не любит длинных посланий. Но уважала тех, кто в двух строках мог передать политику.

Я вышел на улицу. Воздух был густым, пыльным, с примесью соли и дыма. Где-то в холодной столице крутились интриги, а здесь, в этих кварталах, торговцы раскладывали инжир, дети гоняли тряпичный мяч, старик на углу варил кофе — точно так, как вчера.

Про себя я отметил, как в посольстве, по моей схеме, начались работы над новыми полками для документов. Старый татарин и русский столяр пилили, строгали, отмеряя длину точно по моей бумаге. Никаких слов. Просто дело пошло.

— У вас, корнет, с фантазией, — кивнул Кутузову на меня полковник Хвостов, проходя мимо с кипой бумаг. — Глядишь, наведем тут порядок похлеще немцев.

К вечеру я выехал в сопровождении Прохора на окраину — отвезти бумаги в бухарестскую контору. Все прошло тихо. Мы миновали базар, городские ворота, пересекли мост через цистерну с греческой надписью.

Уже за чертой Галаты, на одной из окраинных улиц, нас остановили. Конный чиновник в красной чалме и с надменным лицом перегородил путь.

— Господин из Русского посольства? — спросил он по-французски.

— Да, — ответил я.

Он протянул сверток.

— Тогда это для вас. От одного старого знакомого. Он велел передать только вам — и немедленно.

Я взял. Бумага была плотной, с печатью, не принадлежавшей ни султану, ни визирю.

— Кто просил передать?

Чиновник пожал плечами и ударил коня. Уже через мгновение его и след простыл.

Я развернул сверток. Прохор удивленно уставился на незнакомые буквы. Читать по-гречески я уже кое-как научился. Как, впрочем, и по-турецки. Должность обязывала. Иногда по ночам зубрил оба алфавита. А еще попутно изучал французский. Английский засел у меня в памяти со школьной скамьи. Записка как раз была на греческом. Внутри короткий текст:

«Скоро вы получите приглашение. Откажетесь — пожалеете. Примете — пожалеете втройне. Но это будет шаг к истине. Спирос».

Опять этот Спирос, — мелькнуло у меня. — Да кто ж, черт возьми, он такой?

Хозяину пока ничего не сказал. А Прохор просто не понял, о чем шла речь в секретном послании.

Тем временем, осмотревшись в Константинополе, Кутузов начал устанавливать непосредственные взаимоотношения с турецкими сановниками. Он делал