Адъютант Кутузова. Том 2 - Анджей Б. Страница 46

Кутузов, слушая, наш разговор, поделился:

— Придется расширить для тебя штат, Гриша. Пускай с божьей помощью разрабатывают твои чертежи. Но только осторожно, чтобы не испугать тех, кто еще не понял до конца, что будет Россия защищаться не только саблей, но и умением воевать новым оружием. Поди, у Бонапартия еще нет таких пушек, что ты придумал, соколик? — и подмигнул единственным глазом.

У меня вырвался вздох облегчения. Значит, проект движется дальше. Год 1811 подходит к концу, а впереди нас ждет год, когда семена моих чертежей должны дать новые ростки военной техники. Европа, разгораясь на дуэлях Наполеон–Александр, еще не знала, как скоро в Петербурге, в мраморных дворцах, начнется черновик новой истории. А он, этот новый виток истории, уже приближался. Казалось бы, хлопни в ладоши — РАЗ! — и он наступил.

— Ревизия на артиллерийских складах, — прервал мои мысли посыльный.

Глава 18

— Ревизия на артиллерийских складах. Распоряжение господина Аракчеева.

Я невольно переглянулся с Иваном Ильичем.

— Вот и ветерок перемен подул, батенька, — молвил он тихо.

— Началось, — пробормотал Резвой, стоявший у карты. — Бесы их проглоти, этих чиновников.

— Что доложить его превосходительству? — поинтересовался посыльный, явно из числа аракчеевских лазутчиков. — Будут ли комиссии предоставлены ключи от складов?

— Будут, голубчик. Всенепременно будут, — отпустил его Иван Ильич.

С утра втроем выехали на склады. Здание на Васильевском острове выглядело обыкновенно: известка сыпалась, стража в караулке пила бурду, но в подвалах находился совершенно новый мир в виде ящиков с опытными образцами, моими схемами и расчетами. Те самые «непонятные железяки», как выразился недавно один штабной чин.

Ревизию вел статский советник с дрожащими руками и пером, которое не отпускал даже при разговоре. За ним стояли двое младших, похоже, что из гвардейских. Оба рослые, с усмешками на лицах. Принимали объяснения со скукой, как будто ждали лишь повода поставить «не одобрено».

— Что это? — ткнул советник пальцем в проект нарезного ствола.

Я объяснил спокойно.

— Проект усовершенствованной нарезки, рассчитанной под облегченный снаряд. Начальный расчет позволяет выиграть дальность на триста саженей.

Патентованной системы, конечно, не было, да и что тут патентовать в 1811 году? Я же не в своем двадцатом столетии, верно?

— А кто вам позволил тут проводить опыты с казенной медью?

— Разрешение штаба при Кутузове, подпись генерал-интенданта. Хотите копию?

Не захотел. Лишь поджал губы и отметил что-то в журнале дрожащим пером.

Я стоял спокойно, но чувствовал, как Резвой позади напрягся, словно ждет команды на бой. Михайловский‑Данилевский вошел чуть позже и, по-своему аккуратно, но с напором, предложил членам комиссии зайти «в канцелярию для чая». Нас спас не чай, разумеется. Нас спасла поддержка Кутузова, и, может быть, молчаливая протекция одного-двух влиятельных людей, которых зацепила мысль о новой артиллерии.

Когда комиссия отбыла, не найдя никаких веских доводов прикрыть мою «лавочку», как в шутку называл мастерские Кутузов, мы собрались у него в кабинете.

— Ну что, обошлось? — спросил он, нюхая щепотку табаку. — Чего там наш любимец граф Алексей Андреевич хочет узнать? Что ты, Гриша, собираешься изобрести такую пушку, что разнесет Париж с берегов Невы?

— Пока что пушку, которая поможет остановить тех, кто уже движется к Неману, — ответил я, не поднимая глаз.

— То-то и оно, — пробурчал Михаил Илларионович. — Он бы хотел, чтоб мы воевали по уставу, штыком да молитвой. А мир уже другой. Помилуй бог, этих чиновников в Петербурге, как блох на барбоске.

Где-то вдалеке в комнате часы пробили восемь.

— Будь осторожен, — добавил он спустя паузу. — Аракчеев не чета Наполеону. Он не воюет, он строит. А стройка у него всегда начинается с того, что сносится все, что не по его указу.

На следующий день, среди утренней корреспонденции, я нашел письмо от Платова. Почерк был узнаваем, с размашистой подписью:

' Григорий Николаевич!

Получил твой механизм с зеркалом. Показал старым казакам, так они, черти, удивились.

Один говорил: «Такой штуковиной черта на небе поймаешь».

Ты, брат, дело делаешь. Пиши еще, и если решишь вырваться, то место у нас для тебя всегда найдется.

— Твой, Матвей Платов .'

Я долго держал записку в руках. Невольно задумался: что, если бы тогда, весной, поехал к нему, оставил бы все это?

А потом взглянул на стол, где чертежи нового лафета уже высыхались чернилами. Нет, теперь уже поздно что-либо менять.

Петербург дышал напряжением. В кабаках говорили о грядущем. На набережной курсировали патрули, в министерствах крутился тот самый ветер перемен, а в мастерских, заводах, в подвалах, где молчали станки и стояли коробки с гравировкой «Довлатов–1811», уже рождалось нечто новое. Не было грома. Не было салюта. Только нарастающее ощущение, будто лед под ногами начинает медленно, очень медленно трескаться.

Ревизия на артиллерийских складах оказалась не просто формальной проверкой. Скорее, это была та самая крупица пороха, которую при должном скоплении тепла и давления можно обратить в воспламенение. И кто знает, вспыхнет ли он, этот порох? Во всяком случае я держал ухо востро.

Спустя несколько дней меня проводили внутрь через нижние ворота Артиллерийского департамента на Литейной. Миновав два кордона и глухие своды, где пыль лежала в ладонь толщиной, я оказался перед сержантом особой инспекционной части.

— Приказ от командующего обороной, — коротко бросил сопровождающий.

Сержант вытянулся в струнку, отдал честь. Двери распахнулись, и спертый воздух складов ударил в лицо. Пахло древесиной, сухой смазкой, кожей и солью. Картечь, ядра, лафеты, ржавые огнива, списанные фитили, аккуратно сложенные пороховницы и два новых ствола, что блестели у дальней стены — это было то, ради чего я пришел.

— Вы первый, кто интересуется этими образцами, господин поручик, — раздался голос из тени. Из-за полок выступил писарь в нарукавниках, с толстым гроссбухом под мышкой. — Старая партия