Выжить в битве за Ржев. Том 4 - Августин Ангелов Страница 43

Он замолчал. Сжал пальцы в кулаки. Потом рассказал подробности:

— Немцы зверски пытали моего мальчика. Вырезали у него на лбу и на щеках красные звезды. Выкололи глаза. А потом повесили на площади с табличкой на шее. «Так будет с каждым комиссаром и евреем», — так они написали. Чтобы все видели. Чтобы все боялись.

Липшиц отвернулся к окну. В стекле отражалось его лицо — немолодое, изможденное, с большим носом и глубокими морщинами у глаз.

— Я не знал, что он попал в плен. Думал, погиб в бою. А оказалось гораздо страшнее… — Он снова провел ладонью по лицу, словно стирая страшное видение смерти сына, которое ему нарисовали скупые строчки партизанских донесений. — Теперь понимаете, почему я здесь? Почему напросился в ваш отряд? Не для доносов. Для мести. Чтобы убивать немцев. Много. Жестоко. Чтобы каждый мой точный выстрел был за Ицика.

Ловец молчал долго. В тамбуре было тихо — только печка гудела за стеной, да внутри казармы по-прежнему храпели десантники.

— Я понимаю, — сказал наконец Ловец. — Потерять сына очень тяжело. И если вы хотите мстить — я не буду мешать. Только запомните, товарищ комиссар, — он наклонился вперед, и в его голосе зазвучала сталь, — в тылу врага мы — одна стая, один оркестр, где каждый знает свою роль. Я — вожак и дирижер. Мои приказы не обсуждаются. Если я скажу отойти — отходите. Если скажу лежать — лежите. И я не позволю, чтобы личная месть поставила под угрозу весь отряд. Вы меня поняли?

Липшиц кивнул.

— Понял, — сказал он. — Я пластун Империалистической. Я умею подчиняться в бою. И я не струшу. Это я могу обещать.

Он встал, взял кружку. На пороге обернулся.

— Спасибо, товарищ Епифанов. За то, что выслушали. Я не привык рассказывать о сыне. Но вам — почему-то смог.

Он вышел на улицу — быстро, словно боялся, что если задержится, то не сможет сдержать слезы. Дверь хлопнула, впустив клуб морозного пара. Рекс проводил комиссара долгим взглядом, потом посмотрел на Ловца. «Он несчастный», — пришла мысль от собаки. — «Он готов умереть».

«Не только умереть, а и убить, — мысленно ответил псу Ловец. — Это опасный человек. Но, может быть, полезный. Если не врет, что был пластуном. Посмотрим, каков он в деле. Война покажет».

* * *

Последний час пролетел незаметно. Ловец взглянул на часы, потом прошелся по казарме, хлопая в ладоши:

— Подъем! По машинам! Выезжаем через пятнадцать минут!

Казарма ожила. Бойцы вскакивали с нар. Кто-то сразу, кто-то после секундного замешательства. Они хватали оружие, вещмешки, лыжи.

— Чтоб не как в прошлый раз! — орал Панасюк на всю казарму, перекрывая гул голосов. — Пулеметчики — ко мне! Проверить все еще раз! Ничего не забывать!

Старший сержант Ковалев, командир разведчиков, не повышал голоса. Он стоял у выхода, перехватывая глазами взгляды своих бойцов — коротко, цепко, как волк пересчитывает своих волчат.

— Без шума, — сказал он негромко. — Построение — на улице. Вещи не оставлять.

Разведчики зашевелились быстрее. Чернявый, застегивая вещмешок, шепнул рыжему:

— Слышал? Наш сегодня злой. Лучше под руку не попадаться.

— Он всегда злой, когда на задание идет, — ответил рыжий. — Злость у него на немцев.

В углу возле новеньких раций радисты Ветрова натягивали наушники под шапки-ушанки, проверяя, как сидят штекеры в гнездах.

— Эх, — пробормотал сержант государственной безопасности Ветров, — главное, братцы, чтобы связь надежно работала. А с ней — не пропадем.

— Связь — тоже оружие, — заметил один из его подчиненных.

Из медпункта, отгороженного в другом конце длинного помещения, прижимая к бокам санитарные сумки, выбежали Маша и Валя. Шинели им перед выходом заменили на полушубки, которые оказались великоваты. Но девчата подвернули рукава, подпоясались потуже. Маша, круглолицая, с косой, уложенной под шапку-ушанку, напомнила:

— Клава! А шприцы мы взяли? Все?

— Все, — Клавдия шла за ними спокойно, с достоинством. На поясе у нее висела кобура с трофейным «Вальтером», который достался ей от убитого немецкого офицера. — Я сама проверяла. Иголки, ампулы, порошки, бинты, жгуты. Все на месте.

Чодо, в отличие от остальных, не суетился. Он неторопливо вышел на воздух, нашел свои лыжи, прислоненные вертикально к стене казармы, сунул их в кузов грузовика. Потом проверил винтовку — новую удлиненную «Светку» с глушителем, поправил оптический прицел, потом повесил на плечо.

— Снег хороший, не липкий, — сказал он Ловцу, проходящему мимо, взглянув под ноги. — Ночью пойдем быстро. Туч нету. Ветра нету. Луна будет снег искрить. Далеко видеть сможем.

— Если немцы тоже нас не разглядят и не помешают, — ответил Ловец.

— Помешают — убьем, — спокойно сказал эвенк. — Мы же охотники. А они — дичь.

Он скупо улыбнулся — лишь уголками губ, как улыбаются люди, привыкшие к тайге и одиночеству.

На улице в морозных сумерках уже рычали, прогреваясь, моторы грузовиков. «ГАЗ-ААА» с накладными гусеницами на задних колесах, — специальные машины для снежной целины, — дымили выхлопными трубами, пахли дымом и нагретым железом. Бойцы в белых маскхалатах строились, перекликались, матерились тихо: кто-то забыл в последний момент варежки, кто-то — шапку, кто-то — флягу. Но разобрались быстро, устранив все последние недочеты.

Ловец прошелся вдоль строя. Рекс держался с ним рядом.

— Товарищи бойцы! — голос Ловца разнесся над поляной, перекрывая гул моторов. — Через десять минут — отправляемся. Ехать будем часа три. Потом — марш-бросок на лыжах к линии фронта. Переходим ее ночью. Постараемся просочиться к немцам в тыл без стрельбы. Без лишнего шума. Тихо, как мыши.

Он помолчал. Окинул взглядом строй — сто десять человек. И сто десять судеб под его ответственность.

— Вопросы? — спросил он.

— Никак нет! — рявкнули сто десять глоток. В унисон, будто репетировали.

— Тогда — по машинам!

Бойцы кинулись к грузовикам. Лыжи — в кузова, вещмешки — туда же, потом — сами, помогая друг другу забраться.

Клавдия забралась в машину сама. А Машу и Валю подсадили сразу несколько бойцов — наперебой, как на смотринах. Девушки только отмахивались:

— Да мы сами, сами! Не маленькие!

— Сами — это когда не на войне, — сказал Панасюк, лично помогая Маше. — А на войне — чем можем, тем и поможем, раз вы с нами идете в рейд. Как же