Адъютант Кутузова. Том 1 - Анджей Б. Страница 43

— Ты еще про того своего мастера мне расскажи. Как там его… Протасов?

— Да, Григорий Протасов. Он не только с зажимами… Он как-то… придумал подставку для столов с «плавающим» винтом. Чтобы ножки не шатались даже на кривом полу.

Кутузов усмехнулся.

— Гриша, да ты кладезь изобретений! Может, тебя к корпусу инженеров сослать?

Я развел руками.

— Да я и сам не знаю, откуда все это. Будто сам Протасов мне во сне шепчет.

Он посмотрел на меня чуть дольше обычного. Протер платком зрячий глаз. Коротко кивнул:

— То прибор мне двухлинзовый какой-то чудной подсовываешь, как бишь его название?

— Бинокль.

— Вот-вот. Потом предлагаешь такие вещицы, о которых мы тут слыхом не слыхивали. Точно что отправлю тебя после посольства в инженерный корпус!

И прищурил здоровый глаз. Вышло комедийно, да так, что я едва не прыснул от смеха.

Вечером меня остановил Иван Ильич. Он пригласил пройтись до Преображенской площади — якобы за новой курткой. Но я видел: неспроста.

Мы прошли по набережной. Воздух был сухим, колючим. Где-то лаяли собаки. Иван Ильич курил трубку, выпуская кольца пара в темноту.

— Слушай, Гриша, — сказал он. — Ты осторожней. Ты у Кутузова на глазах, это хорошо. Но и на мушке. Кто-то хочет, чтоб он в Турции остался. Навсегда.

— Доказательства?

— Только глаза. Но мне их хватает. Вчера за нами следили. А ночью кто-то копался у двора. Прохор спугнул.

— Думаете, Говорухин?

— Думаю, — кивнул он. — И не один он.

Я сжал кулаки. Внезапно понял, как тонко мы балансируем. Одна ошибка — и все.

— Что будем делать?

— Пока — наблюдать. Но если будет совсем туго — я рядом. Только ты мне знак дай. Шарик железный из кармана брось, и все пойму.

Я усмехнулся.

— Договорились.

Поздним вечером Кутузов читал отчёты. Я, сидя за вторым столом, чертил на листе от руки схему винтового домкрата. Казалось бы — мелочь. Но если поставить такой в повозку, можно без усилий приподнять борт или укрепить лафет. В нашей артели это было бы за счастье. Откуда была такая способность, чертить схемы, чертежи? Впрочем, я же в своем времени был мастером-станочником. На заводе числился в передовиках. Снимок висел на Доске Почета. А здесь рука сама выводила линии. И когда Кутузов подошел — я замер.

Он взял бумагу. Посмотрел. Хмыкнул.

— Что это?

— Сам не знаю, Михайло Ларионыч. Память что ли шутит. В детстве видел, может. Или приснилось.

Он кивнул.

— Не выкидывай. На Востоке любят хитрости. А вдруг пригодится.

Он вышел. А я смотрел на бумагу и понимал — началось.

Я начал внедрять технологии своего века. Тихо, незаметно. Почти незримо. Шаг за шагом. Медленно. И теперь пути назад не было.

* * *

На следующее утро перед нашим домом собрались подводы. Загруженные ящики, плотники, денщики, кучера. Все ходили с важным видом, перекладывали и сверялись со списками. Ростопчин лично проверял, как упакованы часы и меха, серебряные подносы и прочие подарки от государыни — все это должно было задобрить Порту в нашем посольстве.

Прохор в очередной раз поднимал ящик с меховыми накидками, когда произошла странность.

— Смотрите! — крикнул он. — Вот этого здесь не было!

Из-под подкладки на дне ящика выпал туго свернутый свиток. Я подхватил. Пахло серой и маслом. Развернул — внутри оказался небольшой металлический цилиндр, обмотанный фитилем. На боку — клеймо частной мастерской.

— Что это? — спросил Кутузов, выйдя на шум.

Я подал ему находку. С опаской, но все же подал. Иначе это показалось бы подозрительным.

Он осмотрел, понюхал, и, побледнев, отдал мне:

— Вынеси. Подальше. И потуши. Только осторожно.

Ступая на ватных ногах, я вынес сверток в сад и, накрыв одеялом, залил водой из ведра.

К вечеру стало известно: один из плотников — новенький, имя и записка — подделка. Сбежал, едва мы заметили находку. Больше его никто не видел.

— Это предупреждение, — мрачно сказал Кутузов. — Кто-то спешит проводить нас как можно скорее.

В тот же вечер приехал Платов, в походном мундире, весь в снегу, как с дороги.

— Ну здравствуйте, голубчики! — крикнул с порога, как будто не произошло ничего тревожного.

Обнялись с Кутузовым.

— Михаил Ларионович, я решил: поеду с вами. До самой границы, а там — видно будет. Нечего вам одним ехать с Григорием под шепот за спиной.

— Благодарю, Матвей Иванович. Только не угоди ты этим шептунам!

— Угождать не привык. И не начну.

Прохор подал чай. В камине трещали поленья. Пахло березой и дымом. Разговор шел неторопливо, с длинными паузами.

Кутузов достал тот самый список с подарками, обратившись к другу по оружию:

— Нас там нет. Зато есть меха, сабли и туляки.

Платов усмехнулся:

— Мы — особая графа. Нас не дарят. Нас боятся.

Позднее, когда гости разошлись, я стоял в конюшне. Прохор чистил сбрую, а я возился с фонарем. Свеча внутри коптила, свет мигал. Я чертыхнулся — опять дым. Все из-за короткого фитиля и слабой тяги.

И вдруг меня осенило. Я встал, отложил фонарь и, взяв лист бумаги, набросал простейший регулятор тяги — крошечную заслонку, которую можно двигать рычажком. Такой механизм я когда-то видел в детстве на заводе, когда меня водил туда мой отец. Механизм регулировал поток воздуха в печах.

В конюшню вошел Кутузов. Бросил взгляд на схему.

— Что теперь, Гриша?

— Да вот. Чтобы пламя регулировать. А то коптит.

Он кивнул. Подумал.

— Твоя голова — это копилка. Только ты сам не знаешь, что в ней лежит. Но мне нравится: все по делу. Без лишнего.

Я снова промолчал. Мы оба понимали: дело не в лампе. Дело в том, что я что-то знал такое, чего не мог знать никто в этом веке. Что я обладал какими-то чудными знаниями, неподвластными разуму обывателя прежних веков. А он понимал — что идеи мои берутся отнюдь не из вещих снов. Не провидцем я был. Не волшебником.

Тогда кем я был в его единственном зрячем глазу?

* * *

На следующий день, уже к полудню, к дому подъехала пара — роскошные сани, шуба из серебристого соболя, шапка