Московское небо - Константин Градов Страница 42

Я не помнил его номером строки в учебнике. Я помнил его двумя картами — той, на которой летом стрелки шли к Москве, и той, на которой зимой стрелки пошли назад. Между этими картами — всё, что было с нами с двадцать восьмого июня. Между этими картами — Котов, Павлюченко, Резников и ещё несколько фамилий, которые я не учил, но которые знал теперь как свои.

Я держал ладонь на лонжероне.

Полгода назад я здесь не знал ни одной дороги, ни одного голоса, ни одного запаха. Не знал, как пахнет мазут в декабре, и как пахнет хвоя в окопной землянке, и как звучит «двадцать второй на месте» в шлемофоне, и какой формы у Прокопенко лоб, когда он считает в полудороге, и как «Танька» становится «Таней» от одной зачёркнутой черты.

Я знал теперь.

Значит, это и был мой мир.

Я не подумал «впереди ещё много». Я не подумал «впереди Москва». Я не подумал ни одного слова с большой буквы. Я смотрел туда же, куда обычно смотрят с этой стоянки, — на запад, мимо левой плоскости, в темноту над лесом.

Темнота молчала. Никакого гула. Никакого света. Просто зимняя темнота, в которой день и ночь различались только часами.

Я постоял ещё. Пар изо рта пропадал между звёздами — короткие, прозрачные облака уходили в чёрное и кончались на середине дороги.

В землянке у нас, наверное, уже разлили по второй. Гладков доиграл и положил гармонь на колено. Кто-то посмотрел на часы и сказал, что без двадцати.

Я положил ладонь на лонжерон. Иней под перчаткой не таял. Семёрка стояла.

Глава 15

Первый разбор Кошкина был назначен на восемь утра второго января, и в восемь утра он уже стоял у стола.

Я пришёл в без пяти. Бурцев сидел у стенки на ящике, тетрадь на коленях, карандаш за ухом. Кожуховский ставил чайник на печку — чайник старый, помятый, с почерневшим у носика боком; вода в нём всегда закипала медленнее, чем в новых, и Кожуховский ставил его за полчаса до начала любого разбора, не рассчитывая, что вода успеет. Комэски второй и третьей пришли вместе, остановились у двери, сняли шапки, отряхнули с воротников снег. На полу у их сапог сразу стало мокро. Капитан-связист уже был у своего угла, на ящике, с журналом радиосводки, и говорил вполголоса в трубку полевого телефона — что-то про утреннюю проверку линии. На стене над его углом висела схема связи полка, прибитая с осени; в правом верхнем углу схемы кто-то ещё в декабре чернилами поставил дату «8.12.41», и никто потом не стал её менять.

Лампа на столе светила в карту косо, и углы её освещались хуже, чем середина. От печки тянуло дровяным теплом — медленно, через сапоги; в верхней половине землянки воздух оставался сырым с ночи.

Кошкин в штабную вошёл секундой позже меня. Задержался у двери, будто проверял помещение, и прошёл к столу. Шинель чистая, ремень туго затянут поверх неё, фуражку он не снял — положил на угол стола рядом с папкой. На петлицах его одна шпала с пропеллером — майор. Седина на висках читалась под лампу едва, только когда он наклонял голову к карте.

Он развернул на столе карту западного направления. Карта старая, чиненная с осени — на стыках по складкам прозрачная пожелтевшая бумага, наклеенная изнутри, чтоб не порвалось. По ней шли цветные пометки — синие стрелки немецкого октября, потом красные нашего декабря, поверх синих, тонкие, не закрашивающие. Кошкин развернул её не торопясь, разгладил по углам ладонью. Сел бы — но не сел. Стоял у стола, опершись пальцами правой руки в край.

— Старший лейтенант Соколов.

— Я.

— Доложите по эскадрилье.

Я доложил.

— Семь машин в строю. Восьмая после ремонта, ходовые до полудня. Личный состав в строю — все. Из ноябрьского пополнения два лётчика; один уже летал ведомым в группе, второй пока без самостоятельного боевого.

Кошкин смотрел на меня секунду дольше, чем перед этим на Кожуховского. Не дольше двух. Доклад принял без слова, перевёл взгляд на карту. Карандаш он держал в левой, между указательным и средним, тупым концом к себе.

— Командир второй.

— Шесть машин в строю. Одна в ремонте, готовность к третьему января.

— Командир третьей.

— Семь в строю. Все.

— Хорошо.

«Хорошо» у него значило «принято». Это было не похвалой и не оценкой. Это была графа в его внутренней папке, в которую он заносил то, что ему доложили.

— Постановка на ближайшую неделю.

Он перешёл к карте. Карандаш он поднял, провёл им над бумагой к точке, не дотронувшись.

— Малоярославец второго к полудню взяли. Сорок третья армия. Немец отошёл на запад по большаку Малоярославец — Медынь. По нашим данным, обозами и тыловыми колоннами. Голова колонн — у Медыни, хвост ещё близко к Малоярославцу. Голову трогать рано, разведки нет; хвост рубить — наше дело.

Он показал карандашом точку. На карте по большаку у этого места кто-то ещё днём раньше провёл красным короткую засечку — на пять миллиметров, без надписи.

— Кудиново. Тут дорога делает поворот, теснит в проход между лесом и оврагом. По разведке второго к вечеру — затор. К утру третьего вряд ли разойдётся: морозы, конная упряжь, машины буксуют. Первая эскадрилья — пара или звено по выбору ведущего, заход с северо-запада, один проход.

Он сделал короткую паузу.

— Прикрытия нет.

Я промолчал.

— Истребители — на колонну севернее, на переправу. Третья эскадрилья — на дорогу под Боровском, по тыловым, без прикрытия. Вторая — резерв, готовность от двенадцати. Связь — на полковой частоте, позывные сегодняшние. По расходу — обычный, по топливу — без сюрпризов; Кожуховский, по третьей эскадрилье вчерашний остаток уточнить до десяти.

— Будет сделано, — сказал Кожуховский, не поднимаясь.

Капитан-связист поднял на это голову, кивнул сам себе, ничего не сказал.

Бурцев сделал в тетради короткую запись. Не быстро. Карандаш у него тупой, нажима почти нет, строка лежит на бумаге ровно, без курсивов.

Зимой над лесом немца обычно не бывает. Обычно — не всегда.

Беляев сначала спросил бы за прикрытие. Не для торговли, для понимания. Трофимов спросил бы за маршрут. Кошкин поставил задачу.

Не Беляев. И не Трофимов. Будем работать с Кошкиным.

— По людям, — сказал Кошкин и сложил карту вчетверо, ровно по линиям. — Дам ещё две-три