Леонид. Время испытаний - Виктор Коллингвуд Страница 4

— Живой? — спросил он вместо приветствия. — Садись, Леонид Ильич. Наган можешь убрать. Здесь свои.

Я выдохнул и опустился на стул, чувствуя, как дрожат колени — отходняк после напряжения в парке.

— Живой, Ян Карлович. Но Енукидзе меня прижал. У них есть досье. Контакты с Эйнштейном.

— Знаю, — Берзин поморщился. — Мы давно подозревали, что в Принстоне у ОГПУ свой человек, но не думали, что все так серьезно. Значит, они тебя вербуют?

— Уже. Я согласился. Якобы согласился. Квартиру Устинову дали как аванс. Похоже, они готовят «правый поворот», Ян Карлович. Енукидзе открытым текстом говорил о смене курса. О «нормализации».

— Смена курса невозможна без смены капитана, — жестко сказал Берзин. — Они планируют политическое убийство и военный мятеж. И мы знаем, с чего они хотят начать. Пойдем, покажу!

Мы прошли в другую комнату. Ту стоял мой старый знакомый — шоринофон.

— Слушай.

Берзин щелкнул тумблером. Аппарат зашуршал, и сквозь треск пробились голоса.

Один голос был визгливым, срывающимся на фальцет:

«…Они не понимают! Я отдал партии лучшие годы! А они меня — как собаку! Бюрократы! Зажрались в своих кабинетах! Я им покажу… Я напишу такое письмо… Или нет, я сделаю что-то, чтобы они содрогнулись!»

— Это Николаев, — пояснил Берзин. — А теперь слушай второго. Это его «друг» Перельмутер, сотрудник ленинградского НКВД.

Второй голос был вкрадчивым, мягким, гипнотическим:

«Тише, Леня, тише. Письма они не читают. Они глухи. Партии нужен шок. Очистительная жертва. Иногда, чтобы спасти организм, нужно удалить… орган, который на самом деле болен».

«Кого? — всхлипнул Николаев. — Кого удалить?»

«Того, кто все портит, Леня. Того, кто предал идеалы Октября ради личной власти в Смольном. Ты ведь знаешь, кто это. Тот, кто нажмет на курок, станет не убийцей. Он станет спасителем страны. Меры безопасности в Смольном… охрана, пропуска… это ведь только в твоей голове. Для героя барьеров нет. Героя ведет судьба. Ему помогут».

Берзин выключил запись. В комнате повисла звенящая тишина.

— Вы поняли? — тихо спросил Старик. — Они его программируют. Как собаку Павлова. Они не говорят «Убей Кирова». Вместо этого внушают ему: «Спаси страну». И обещают провести его через охрану. Достаточно послушать это полчаса, и все станет очевидно.

— Вы представляете, что случиться, если Кирова убьют? — мрачно спросил я.

— Следующим будет Сталин, — закончил за меня Берзин. — Ягода обвинит в убийстве «белогвардейцев» или «троцкистов», начнет чистки, под шумок уберет верных Сталину людей. А затем устранят и первую фигуру.

— Именно. Они создают вакуум власти, — кивнул я. — Сейчас они готовят превентивный удар. Заранее убирают наследника, чтобы не просто свалить царя, а уничтожить всю династию.

— Видимо, так. И у нас мало времени. Николаев на взводе. Он может выстрелить завтра или через неделю.

— Нужно идти к Сталину, — твердо сказал я. — Не к Ворошилову, не к Молотову. Они испугаются. Только к Хозяину.

— Это риск, — Берзин закурил, пальцы его чуть дрожали. — Если Сталин не поверит… Если решит, что это мы сфабриковали запись, чтобы подсидеть Ягоду… Нас расстреляют в том же подвале.

— А если не пойдем — нас расстреляют чуть позже, когда Енукидзе возьмет власть. Выбор невелик, Ян Карлович.

Берзин глубоко затянулся, выпустил дым в потолок и решительно затушил окурок.

— Твоя правда. Завтра утром я буду в приемной. С аппаратом, пленками и своими оперативниками, которые писали звук. Ты — лицо вхожее, ты должен обеспечить нам вход.

— Прорвемся, — пообещал я. — Теперь у нас есть доказательства. Главное — правильно преподнести его.

Глава 2

Подойдя к двери, Берзин негромко вызвал механиков. Вошедший молодой техник в гимнастерке без знаков различия, не поднимая глаз, перемотал пленку и принялся сворачивать шоринофон, — ловко снял бобину и принялся укладывать её в металлический кофр.

Мы с Яном Карловичем молчали, не желая продолжать разговор в присутствии персонала. Берзин сидел за столом, сцепив пальцы в замок. Очки его блеснули в свете лампы под зеленым абажуром. Он молчал. Мы оба молчали, переваривая услышанное. Голос Николаева — истеричный, надрывный — и вкрадчивый, гипнотический баритон его куратора все еще звучали в ушах. «Барьеров нет… Очистительная жертва…»

Приоткрыв окно, я встал сбоку, так чтобы никто не мог меня увидеть в окне конспиративной квартиры. В комнату врывался свежий воздух ночной июльской Москвы. Где-то далеко, на Божедомке, прозвенел клаксон запоздавшего автомобиля. Снизу донесся смех какой-то парочки и обрывок фразы: «…а он ей и говорит — билеты только в партер!».

Мирная жизнь. Спокойная, ничего не подозревающая Москва. Люди гуляют, едят мороженое, ходят на танцы и в кино. А здесь, на столе, в железной коробке лежит бомба, способная разнести нашу политическую систему в щепки.

Меня знобило. Не от страха — от понимания масштаба того, что мы затеяли.

«Стоп, „Леня“, — одернул я сам себя. — Только без паники. Ты знал, на что шел. Но продумал ли ты последствия? Политические интриги — это тебе не техника. В конструировании, внося какие-то изменения в прототип, можно рассчитывать на предсказуемые последствия. А здесь…. Здесь результат может быть прямо противоположен ожидаемому!»

На память пришло недавнее убийство канцлера Дольфуса. Нацистские путчисты просто вошли в канцелярию и пустили пулю в горло главе государства. А потом еще и требовали от него чего-то там подписать. Возможно ли такое у нас? Запросто! И Сталин наверняка держит этот пример в голове. Он и так подозрителен, а если я сейчас вывалю ему на стол доказательства того, что его обложили красными флажками, что заговор созрел в самом сердце НКВД… Не сорвет ли у него резьбу? Не устроит ли он тридцать седьмой год прямо завтра, с перепугу начав стрелять во все тени подряд?

И еще одно. Ежов. Сейчас он в Вене, лечит нервы и печень сельтерскими водами. Если Ягода рухнет завтра, то по аппаратной логике именно Ежов — куратор органов от ЦК — должен занять его место. Не расчищу ли я своими руками дорогу «Кровавому карлику»? Этот тип многократно хуже Ягоды. Он такого наворотит — фармацевт Генрих Ягода в сравнении с ним покажется безобиднейшим зайкой-поскакайкой.

Но и останавливаться на полпути тоже нельзя. Слишком глубоко я влез в это дело. Либо я рассказываю про заговор сейчас, товарищу Сталину, в его кабинете, либо — несколько позже, в камере, следователю